— Вот видишь, котик, какой у нас с тобой малыш мог бы быть? Посмотри, он так на тебя похож.
— А почему мог бы?
— Ты разве забыл? Я погибла. А он был во мне.
— Да нет, вот ты, а вот он. Я что-то не понимаю.
— Любимый, ты не путай сон с явью. Мы оба тебя очень любим, мы будем вместе, но еще очень не скоро. Кстати, завтра ты поедешь в Москву — ты не забудь взять адрес твоего соседа — он тебе может пригодиться, чтобы выполнить твою главную задачу.
— Хорошо, малышка, возьму. Оксана, мне очень тебя не хватает. Я люблю тебя.
— Я знаю, любимый. Сама не могу смотреть, как ты мучаешься. Если бы только могла, давно уже была б с тобой, чтобы заботиться о тебе, ухаживать. Ты ведь сейчас такой беспомощный.
— Вот только жалеть меня не надо — уж как-нибудь выкарабкаюсь.
Неведомая сила вдруг заставила меня встать с покрывала и пойти в море. Зашел в море уже по колено и обернулся. Оксана подозвала малыша к себе, поправила ему панамку и вытирала щеки. Вдруг появился самолет и послышался свист падающей бомбы. Я кричу им, но не могу сдвинуться. Раздался взрыв, отвернулся на мгновенье — от того места, где была Оксана с ребенком осталась глубокая дымящаяся воронка. Опять закричал и закрыл глаза. Вдруг дно ушло из под ног, очутился уже в море среди плавающих трупов, возле скал Фиолента. На мне пропотевший, грязный, выцветший и прожженный камуфляж. В руке АКС с последним рожком. Плыву подальше от берега и еще стараюсь отстреливаться. Вдруг в меня попадает пуля и, закричав, погружаюсь под воду.
Открыл глаза — я лежу в палате. Уже глубокая ночь. Это сон! Слава Богу, что это сон! Так, Володя, а ну-ка спать. Попробовал заснуть опять, в принципе, получилось.
2
Конец октября в Краснодарском крае в этом году выдался дождливым, уже ночью было холодно. Тоскливые дождевые тучи уходили куда-то в сторону Крыма, Севастополя, наверное. Да, с этим городом меня теперь многое связывает. Можно сказать кровная связь. Там у меня похоронена жена с неродившимся ребенком, погибли многие друзья, подчиненные, причем не самые плохие ребята. Сам здесь кровь пролил, а теперь лежу и, уставившись на серое рассветное небо в окне палаты, жду, когда наступит девять утра. В это время меня выпишут и на машине скорой помощи отвезут в Адлер, в аэропорт, где самолетом отправят в Москву. А уж в первопрестольной либо вернут к нормальной жизни, либо я на всю оставшуюся жизнь останусь инвалидом, который прикованный к постели. Не помню, где читал, но, в общем, по американской концепции, им выгоднее из солдата сделать инвалида, чем просто убить. Ну, во-первых, во время боя, когда солдату отрывает ступню или ногу, то на его транспортировку в тыл отвлекается как минимум еще два-три человека. Во-вторых, в психическом и психологическом плане солдат-инвалид, чувствуя свою неполноценность, пополняет ряды умалишенных или калек, которые своим видом показывают мирному населению, что могут враги сделать. В-третьих, в экономическом плане: государство тратит гораздо больше средств на лечение, реабилитацию и всякие пособия по инвалидности и льготы, чем на похороны. Поэтому у американцев не все противопехотные мины рассчитаны на убийство, а на приведение тебя в состояние калеки-инвалида. Хотя теми же американцами была создана Декларация о запрещении противопехотных мин, но они у них остались на вооружении только под другим названием. Например, как кассетные мины малой мощности. Они имеют форму листка, допустим, в общем, во время бега в атаке вы их не заметите на земле. И когда наступите, вам оторвет ногу всего лишь щиколотку. Но и наши научились обманывать. Если обнаруживалось, что американцы разбросали «лепестки», то вперед запускается либо танк, либо БМП. А пехота выстраивается гуськом и бежит по следу бронетехники. Потому что взрывчатки, что находится в таких минах, мало чтобы разрушить трак. Их еще разбрасывают с вертолетов или самолетов в глубоком тылу. Вот это самое худшее. Потому что частенько страдает мирное население. На некоторых есть самоликвидаторы с временным таймером, по которым мы частенько определяли предположительное время наступления пендосов.
Что самое интересное, когда ты здоров, то не замечаешь тех, кто прикован к инвалидным коляскам и стараешься на них просто не смотреть.