— Спасибо. Тебе чего-нибудь надо в городе?
— Поищи пивка, баб побольше и неси все сюда. Да как обычно. Постарайся замолотей, бухла и курева достать. Бабки есть?
— Да если подкинешь пару сотен не буду против.
— Во сколько будешь?
— Да к подъему причапаю.
— Окей. Там щас комбатовская бээмпэшка в город едет, попросись — довезут, чтобы не пешком. Я тебя вот о чем попрошу: зайди в штаб СОРа, в управлении тыла жена моя служит, передай письмо. Кстати, возьми оружие — в городе неспокойно. В общем, я тебя проинструктировал. Но к подъему чтоб как штык! И смотри у меня, — сказал он на прощание, пожимая руку, вручая треугольник и целлофановый пакет, в котором лежала буханка хлеба и пять штук консервов.
— Да ладно, не учи отца — и баста.
Зашел к нашему старшине роты старшему прапорщику Петракову, с которым был знаком с первых дней моего пребывания в бригаде. Пожав другу руки, закурили, пока писарь выписывал увольняшку. Потрещали о том, о сем, о новостях, но ничего такого не узнал. Короче говоря, «из пустого в порожнее». «Солдатская почта» обычно работает быстро и новости, особенно плохие, распространяются быстро. Старшина дал подзатыльник бойцу, чтобы быстрее писал. Ну, вот, наконец получил на руки долгожданный документ, распрощался с Петраковым, стрельнул еще пару сигарет «на дорожку» и пошел к себе в землянку.
Одел бушлат без подкладки, облегченный американский броник, естественно трофейный — бойцы подогнали после сиреневского дела. Бушлик был почти новый, жаль его прежнему хозяину (лейтенанту Серегину — командир третьего взвода, погиб на Мекензиевых горах) недолго в нем пришлось покрасоваться — пуля из М-16 в голову и «честь имею». А чего добру пропадать? Вот и забрал себе. Надо сказать амерские разгрузки гораздо удобнее, чем наши «лифчики». А теперь надо проверить, чтобы все было на месте: рожки для АКСа, гранаты, пээмчик с запасной обоймой. Увидел бы меня в таком виде наш «политический» из бригады, то, думаю, вместо увала заработал бы суток трое отсидки на киче. Одел черный берет, одолженный у одного из командиров взводов, на свою бритую голову. А как по-другому, когда моешься в лучшем случае раз в две-три недели? Вши, однако, нас любят! Ну вот, теперь и в город не стыдно выйти. Небрежно закинул за плечо автомат, чем и дополнил свой «вечерний туалет».
Услышал на улице сигналы и крики. Пришлось подбежать, поскольку БМП уже трогалась, и забираться на ходу. Сидеть на броне было неудобно, кто хоть раз ездил, меня поймет, но я не жаловался. Хотя трясло, конечно, жутко — мехвод гнал на предельных оборотах, особенно на обстрелоопасных участках, а дорога… ну, сами понимаете. После того, как по ней прошел не один и не два десятка бронетехники, да по размякшей от дождей глине… короче, всю дорогу одной рукой держался за поручень, второй придерживал автомат. Иначе б или лишился оружия, или сверзился вниз, хорошо, если не под гусеницу. Зато по времени успевал в самый раз — когда выехали, было 14.16. Так что с транспортом мне определенно повезло…
«Выкинули» на остатках Остряков в районе Технической. Они специально поехали не по Камышовскому шоссе, а через город, чтобы подвезти ближе. Махнув хлопцам на броне на прощание — пошагал в сторону улицы Кошевого. Спустился по Котовскому спуску к вокзалам. Первым делом хотелось зайти на могилу к Оксанке. Несмотря на вполне приличный срок, здесь ничего особо не изменилось, разве что добавилось количество воронок и куч битого инкерманского кирпича. Здание военкомата, точнее то, что от него осталось, пустовало, укоризненно смотря на меня своими пустыми, без стекол, окнами и рваными ранами разломов стен. Не стал туда заходить — сразу к жене. Посидел немного у ее последней «постели», рассказал протекает как моя жизнь. На доске с облупившейся краской, которая когда была красного цвета, была Оксанкина фотография — она жизнерадостно улыбалась, глядела на меня и была живой. Она и сейчас жива, но только в моих воспоминаниях. Какая же ты красивая! И заныло сердце! Проняло так, что от звериной тоски, растоптанного счастья и ненависти захотелось мочить этих блядских пендосов со всей звериной жестокостью. Это ж они отобрали ее, это они убили моего ребенка! Да как они после этого нормально жить-то могут?! Небось, у них тоже есть семьи и любимые. Ничего! Мы еще придем и вы побываете на моем месте. Не будь я Володя Свешников! А скольких еще людей вы оставили сиротами?! В 3–5 метрах от могилы была свежая воронка от реактивного снаряда. И здесь вы Ксюхе не даете покою — уже второй раз пытаетесь ее убить. Неподалеку заметил еще штуки три свежих могил. Ну, вот, Ксюня, ты здесь не одна! Обошел кругом последнее пристанище моей любимой и заметил, что могилка немного просела. Достал лопатку из чехла на ремне и подбросал землицы. Утрамбовав холмик, присел рядом с Ней. Посмотрел на фотографию, которая немного побурела от постоянного пребывания на улице. Развязал узел рундука, достал целлофановый пакет, завернул в него фото жены, вернул на прежнее место. Чуть подрагивающей рукой вынул из вещмешка флягу в камуфлированной «рубашке». «Шило» специально хранил для этой цели. «Свернул голову» и хлебнул, задержав дыхание. Ну пусть тебе земля пухом будет, любимая! И ребеночку нашему тоже. Вроде бы и помолиться надо за ваш упокой, да не умею я. Думаю, ТАМ простят, ведь главное не как ты молишься, а насколько это все душевно и искренне. Что-то и мысли нескладные пошли и губы трясутся, и в глазах начало резать. Полились слезы, жгучие, злые, скупые мужские, пьяные слезы. Пытаюсь их остановить, а не получается. Так, Володя, прекращай! Пора уходить! Достал из разгрузки «Макарыча», снял с предохранителя, дослал патрон, встал и сделал три выстрела в воздух. Оксанка ведь офицер, а ей тогда в суматохе забыли сделать салют. Подошел к доске, поцеловал фотографию, неумело перекрестился, забрал мешок и, не оглядываясь, пошел на рынок.