На следующее утро нашли Мавросовидиса в мертвой зоне убитым наповал в голову пулей американского снайпера. С тех пор особисты, которые приходили к нам в бригаду либо долго не задерживались, либо вели себя тихо.
Где-то через неделю нашему батальону поставили задачу обнаружить огневые точки противника на своем участке, то есть провести разведку боем, а это можно положить две трети личного состава батальона. У нас в роте был один солдат — он неплохо рисовал. Мы раздобыли простынь у вещевиков и на ней тот солдат нарисовал этакого русского медведя, который занимался анальным сексом с американским орлом, то есть медведь орла… Очень живописно получилось. Прицепили этот «штандарт» к высокому стволу сосны, который срубили неподалеку в лесу и ночью вырыли пару окопов в стороне от позиций батальона замаскировали, но так чтобы американцы увидели, что это НП, даже чучело соорудили. Потом этот «флаг» водружали как будто на рейхстаг неподалеку от ложного окопа. Утром и началась основная веселуха. Представьте себе эту картину: на флаге медведь орла… да еще и ветер поднялся — в общем картинка ожила. А юсовцы очень трепетно относятся к своей символике и как открыли огонь по ложному окопу. Нам оставалось только нанести на карту расположение огневых точек. Потом подогнали танк и прямой наводкой «погасили». Вы знаете, а танк на прямой наводке — это сплошной килдык! Комбат нас сначала выругал за это мероприятие, но потом вместе с нами посмеялся над пендосами. Здесь стоит повторить М. Задорнова: «Ну тупы-ы-е, эти американцы»!
15
До начала июня мы дрались уже на Федюниных высотах. То есть за месяц, на южном направлении Севастопольской обороны, отошли на тридцать девять километров. За этот почти месяц мы потеряли две трети личного состава и всю технику. Артиллерия и техника выходили из строя, также остро не хватало боеприпасов. Неделями из-за авиации противника нам не могли привезти пищу, боекомплекты пустовали. Приходилось по ночам промышлять в мертвой зоне и на позициях противника. К началу июня меня и Пегрикова снова перевели в ту самую роту, откуда началась моя служба на передовой. Неделю спустя уже командовал ротой. Потому что Саня Гурко получил два осколочных ранения в голову и был отправлен в тыл. А я остался последним живым офицером в роте, в которой насчитывалось около двадцати человек из первоначальных ста двадцати пяти. В пяти километрах позади нас стояла 126-я отдельная мотострелковая бригада из Центральной России. Ее набрали из бывших уголовников, добровольно изъявивших желание воевать, и направили на наш участок. У них не было ни техники, ничего. Вооружили только стрелковым оружием времен Второй Мировой войны, которое было на складах НЗ. Зэков просто отправили на убой, чтобы хоть как-то задержать продвижение противника и одновременно избавиться от них. Но дрались уголовнички так, что мне, на месте противника, стало бы страшно. Офицеров они и в грош не ставили, но это в промежутках между боями. Частенько прибегали к нам по ночам, чтобы выменять на боеприпасы еду, спиртное, дурь и всякие трофейные прибамбасы. Как-то раз прибежал один из их «ходоков» и наткнулся на меня. Это был зачмошенный доходяга лет тридцати, в старом поношенном ПШ времен Советской армии. Глазки бегали, а заскорузлые ладони находились все время в движении.