Одевалась Анечка нелепо. Из всего многообразия выбирала застиранного цвета джинсы с кислотным принтом на заднице или блузку попугаевой расцветки. Жёлтые колготы, клетчатые бриджи с тесёмочками на поясе, кепи в виде пирожных, которые никто не покупает. И всё не по размеру, и всё не по сезону: плотное летом и полупрозрачное зимой. Когда выпадал снег, она с явным наслаждением надевала кастрюлеобразную шапку, натягивала высокие сапоги с тупыми носами и застёгивала на все пуговицы бесформенный «пугачёвский» тулупчик.
При этом за таким неуклюжим нарядом скрывалась шикарная для тридцатилетней женщины фигура. Все засматривались на её тяжёлую грудь. Анечка была не то чтобы стройная, а сбалансированная.
В наш город она приехала из Костромы, как и многие ювелиры. Окончила легендарный КУХОМ. Наши боссы многих сманили оттуда. Вот и Анечка три года назад решила попробовать, а спустя год купила ипотечную студию в моём районе.
Ещё Татьяна рассказывала, что Анечкины родители втянулись в какую-то мутную секту. Продали всё имущество, чтобы передать деньги в общину. Анечка эти деньги забрала и уехала.
– Как можно у родителей-то деньги забрать?! – сокрушалась Татьяна. – «А что, – говорит, – лучше богу их лысому, который на мерсе ездит?» Не знаю. Нельзя так. Пролечила бы их лучше.
– От убеждений не лечат, – сказал тогда Мишка, а я записал это в заметки.
На заводе Анечка ни с кем не дружила, работала молча, уходила и приходила одна.
– А вы знаете, что под нашим заводом находится газопровод, – рассказывает в курилке наш геммолог. – Его не обслуживают как положено. В любой момент он может рвануть.
– Скорей бы! – язвит Татьяна.
Наши смеются, а Анечка говорит задумчиво:
– Если рванёт до пятнадцатого, то аванс не получим.
Если все материли начальство, то и Анечка могла пожаловаться на придирки Ткача, который, если появлялся, то донимал почему-то именно её. (Вообще она так хорошо работала, что претензий никогда не получала. И похвалы, конечно, тоже.)
Однажды Володя – младшой друг Мельника – сравнил Анечку с мышью. Так и ляпнул: «серая мышь».
Ничего не произнеся, Анечка глухо врезала Володе кулаком в лысеющий лоб. Он дёрнул головой, как испортившийся робот. Анечка вернулась к своему столу, подцепила пинцетом фианит и аккуратно вложила его в дешёвое серебряное колечко. Вот кто сохранил право на защиту своей чести – провинциальные пролетарские дурнушки, не признающие никаких иерархий: классовых, должностных или гендерных. Обидели – по морде и будь здоров!
Гриша тогда вызвал Анечку на разговор. Вернувшись к рабочему месту, она стала в голос комментировать все свои действия: «Берём пинцет… так… а что у нас тут с металлом? Хорошо… не становишься? И ладно! Пофигу мне на тебя». Позже я пойму, что такая её реакция – первый признак тревожности и затаённой печали.
В том году весна с первого дня разгулялась не на шутку. Снег мгновенно стал таять, как масло в разогретом казане. Ветер уже не пронизывал насквозь. Каждый день оживали деревья. Город наполнился птичьей болтовнёй. Весна пахла землёй, выхлопом, табаком, духами, цветами и чем-то ещё из юности.
К концу апреля установилась гуманная духота. Освежал молодой ветер, вороша волосы. Щурясь, я смотрел через зарешёченное окно раздевалки на облачный караван и представлял себя волчонком, пережившим зиму без стаи.
В тот день я решил пойти домой пешком. Убирая рабочий стол, складывая в сейф незаконченные украшения, я торопился раньше всех оказаться у рамки на проходной.
Не удалось. Там уже стоял Коля Бурцев из цеха родирования и, спотыкаясь перед каждым глаголом, пытался объяснить новенькому охраннику, что визг рамки вызван его серебряным крестиком. Коля – православный человек и крест не снимает даже в бане. Начальство в курсе и в журнале есть соответствующая запись.
На производство нельзя пройти с телефоном, серёжками, зажигалкой, часами, пирсингом, в очках с металлическими элементами, в джинсах с клёпками или со вставным золотым зубом. Наши бедные девочки вынуждены подбирать себе лифчики без металлической косточки, поэтому проявите снисхождение к несовершенной форме их груди.
– Нет. Для начала… Не вы мне крест, а… не вы мне его повесили, и не вы… а, не вы его будете снимать. – В Колиных глазах мерцала гордость первых христиан.