Если бы душа была яблочным садом, где раз в четыре года собирали крупные, с кулак, антоновские яблоки, то тьма и страх в ней были бы огромной, как Линкольн Навигатор, плодожоркой.
Когда Аня засыпала, она видела прекрасные, светлые миры, свой город. Видела серые хрущевки – бетонные коробки, замазанные темной грязью – цементом, видела деревья, светящиеся ярким, салатовым оттенком на солнце, пропускающие лучи под себя, туда, где на пледах прятались парочки или семьи, детский смех и босые ноги ребятишек, скачущих в фонтанах, как пьяный ВДВ-шник, и прячущихся за лавочкой, на которой ты сидишь.
А потом просыпалась и не чувствовала ничего, кроме пустоты, убивающей холодным азотом все чувства и эмоции, словно тараканов в привокзальной столовой.
Слезы текли скорее по привычке. Вскоре, закончились и они.
Аня услышала, что кто-то пришел только тогда, когда этот кто-то постучал по стенке над ее головой. Так вроде не громко, но словно дятел в безмолвном лесу.
- Я бы обнял тебя и стер слезы, но подумал, что ты испугаешься, - произнес Влад. Его голос звучал где-то над волосами, шевелил их.
Кусь пятый. Про Влада
- Зачем ты пришел? – буркнула Аня. Рука парня сжала плечо Ани, крепко, аккуратно. Ремешок часов поцарапал плед.
- Я вспомнил, кто я, - Влад сел рядом.
- Что я должна на это ответить?
- Не знаю, может, спросить, кто я? Если тебе это интересно.
- Мне не интересно.
- Я могу уйти, если хочешь.
- Чтобы я снова осталась одна? – Влад вздохнул, за ним вздохнула Аня, а гнездо вновь стало плоским, как до того момента, когда парень сел на него, - нет, пожалуйста, нет, - всхлипнула девушка, поднимая руку в воздух, пытаясь найти теплую, шершавую ладонь, - я не хочу… я боюсь… плохо, - глотала слезы Аня, - лучше бы ты вообще не приходил.
Парень был в кофте с длинным рукавом и резинкой с краю. Девушка держалась одной рукой за ткань, как держится маленький ребенок за юбку матери, другой пыталась пододвинуться поближе к Владу, чтобы не тянуться, чтобы почувствовать запах муската – одеколона парня – на своей коже.
Влад стоял. Что думал он, что выражало его лицо, что он чувствовал, Аня не знала. Она всхлипывала и хныкала, как дитя, и говорила:
- Я не могу быть одна. Мне слишком плохо. Я чувствую… мне кажется, будто я совсем одна в пустом мире без картинок, без звуков. Когда не видишь людей, сидишь здесь все время, эти люди просто перестают для тебя существовать. С ума сходишь в этой тишине, в темноте, когда одна.
- Ань, - выдохнул парень, пальцы его второй руки, не той, за которую держалась девушка, коснулись ее ладошки, поглаживали и успокаивали. Пальцы эти были шершавые, теплые полностью укрывали Анину руку, щекотали, и, казалось, будто мелкие мошки бегут по коже.
Аня улыбнулась и всхлипнула скорее не от того, что плакала, а так по привычки, от того, что дыхание сбылось.
Нечто мягкое, влажное коснулось ее лба. Это были губы Влада.
- Так кто же ты?
- Ты хочешь знать?
Она кивнула.
Он вернулся на матрас и начал говорить, то перепрыгивал с одного на другое, то молчал минутами.
Он родился и жил не так чтобы далеко, в часах 4-5 езды по трассе. Город этот имел выход к морю, холодному, свободному, как Анины глаза.
Детство Влада было обычным, растила разве что его бабушка. Строгая, консервативная бабушка. Он ходил в школу, получал двойки, навлекал гнев домашнего тирана. Гулял во дворе, дрался, строил государство с друзьями, делил площадки, устраивал войны. Взрослел.
Курил, сидел в подъездах, шумел на весь двор, пил, прогуливал уроки, забивал на учебу, получал клеймо «раздолбай и наркоман» от бабушек на лавочках.
После школы он поступил в мед. Его друзья кто куда.
Времени не хватало даже на то, чтобы толком поспать. Пути с прежними приятелями расходились в разные стороны. Парень хотел проводить выходные, обняв подушку, друзья звали его в клуб, бар, не важно, туда, где одеяла и сновидения не в ходу.
Он соглашался и вырубался в 10 вечера, прямо на грязном столе.
Все реже он виделся с ними, все больше сближался с одногруппниками. А как иначе, когда ты вместе спишь над учебниками и учишь латынь.
Но жизнь закручивалась, становилась интересней. Как-то ему предложили стать старостой. Он отнекивался, говорил, что не справится, хотя все понимали: он сможет.