– В столице не хотят держать заражённых, опасаются того, что они будут разносить болезнь, – господин Гануза поднял голову и с затаённым отчаянием взглянул на Конрада, надеясь, что тот поймёт ещё несказанное и будет готов услышать про саму беду ещё до того, как страшные слова всё же прозвучат.
– Хотят сослать их? – догадался Конрад, он оставался спокоен и мягок, даже голоса не повысил.
– Сюда, – хрипло подтвердил наместник, – мол, нас мало, здесь солнце уничтожит болезнь…
– Есть где хоронить, – подсказал Конрад и стих, осмысливая бедствие.
Король, великий король! Да, первая забота о столице. Его вроде и понять можно – в столице много народа, не надо плодить ни паники, ни шума, ни расширять самой болезни. Но им-то, мелким и слабым, что же? теперь что им делать? Погибать разве? А если она заразнее другой окажется?
Нет, их городок и при таком случае изолировать, закрыть и спрятать легко будет. Короля понять можно, но им-то…
– Пока две дюжины самых тяжёлых отправят, – продолжил господин Гануза, внимательно глядя на Конрада, на его спокойное, чуть бледное лицо, – тех, кого ещё надеются вылечить, оставят в предместье. А здесь…безнадёжные. Содержание из казны дают.
Что ж, и на том спасибо, но что же, что же? погибать самим?
– Что делать-то? – в отчаянии спросил господин Гануза. – Через час мне нужно на площади выступить, всех предупредить, да подготовить.
Наместник закрыл лицо руками. Всё детство, весь путь его был связан с Алькалой намертво. Не хотел он другой родины себе, не хотел другого солнца и другого виноградника, хотя судьба и заводила его в разные города на разное время, а рвался он прежде всего домой, в Алькалу, та мала, но стены её белые, и все дороги знакомы. А ныне что же? закрыты тропы…
– А если они тут помирать будут? – наместником быть – это не только иметь самый крепкий в Алькале дом, самое лучшее мясо к столу и самый мягкий хлеб к обеду. Это принимать решения. Это жить, даже когда король посылает в ваши земли тех, кому уже назначено судьбою умереть.
– Похороним, – ответил Конрад и взглянул на Маркуса, стоявшего у стены, притихшего, напуганного, – верно? У меня вон, помощник теперь есть, если кто и умрёт, так справимся, проводим достойно, как подобает. А Бог даст – и не придётся хоронить вовсе.
Наместник только закрыл лицо руками.
***
Шумела Алькала, а толку? Что приказано королём, то законом становится. Собирались на площади, пришёл и Конрад с Маркусом, сначала поберечь его хотел, знал, что перебранка будет, а потом всё же взял с собою – горожанин он, такой же как и другие, и пусть ещё дитя, а всё же входит в пору мужества.
Шумели одни: как, мол, так? Что за болезнь? И что же – к нам?
Возмущались: столицу губят, теперь и Алькалу сгубить хотят?
Предлагали:
– Да не пускать болезных вовсе! Пусть на дороге помрут!
Упрекали:
– Что же, не под Богом ходите? Как больных людей бросить можно?
– А что же, нам теперь из-за них помирать? У нас и дети, и старики свои, и матери есть!
– Так и среди больных, верно, дети, старики и матери!
– Ну и что же? то чужие, у них свои семьи, а у нас свои! И город наш не нуждается в каком-то гнилье!
Ругаться-ругались, а в ругани больше бессилия. Даже самые яростные понимали и сами, что королём приказано выполнить придётся, и пустит, да, пустит Алькала в свои стены больных заморской, чужою болезнью.
И в этой мрачной подавленности только господин Гануза сумел найти для народа надежду, и уверовав прежде других в неё, ведь известно – чтоб других убедить, самому верить нужно, сказал:
– Казна нас поддержит. И знаем мы, что наша Алькала – сильное место. Здесь солнце другое, не столичное, не затянуто дымкой интриг. И зелень здесь наша, яркая, сочная. Как знать, может спасём мы их ещё, а? я вот что предлагаю – кто не боится, кто не трусит, тот поможет мне распределить прибывших. Выделим им один дом…
– На Часовщиках! – подсказали из толпы. – Там дальше будет от площади.
– Чего это на Часовщиках? – тут же пошло возмущение, – на Пекарской!
– Чтоб их гниль перешла на муку и зерно?
Занялось в толпе и пришлось наместнику прерывать свою речь, да всех успокаивать. Кое-как успокоил, продолжил:
– Станем их кормить, молиться за них будем. Бог даст – спасутся. И нас не заденет.
Не было иной надежды. Не оставлять же Алькалу, родную и светлую, на растерзание болезни, которую в гости никто и не звал? Затихло. А как затихло, стали все, даже те, кто возмущался прежде, подсказывать как бы посправнее дело устроить.