Вызвался говорить и лекарь Пако. На Алькалу единственный, взял он к себе ученика, передавать ему знания, да привязался к нему как к сыну, и прежде, чем говорить, взглянул на него, тот едва заметно кивнул, сразу угадав, что хочет лекарь сказать.
– Кто возьмётся за эту тяжесть, должен прежде помнить о том, что болезнь мы не знаем. Знаем, что нельзя давать им есть своей посудою и из их посуды ничего принимать – ни воды, ни еды нельзя. не трогать их кожи! Я займусь этим, а по своим болезням и недугам, если совсем невмоготу, отправляйтесь к моему ученику…
Молчал ученик, прятал глаза, чтобы не видели в толпе накативших на глаза слёз. Не знал он как справится и справится ли с лекарским делом один? И что будет с его учителем – лекарем Пако? Но молчал, не отговаривал, знал, что нельзя иначе.
***
– Господин Конрад, – Маркус заговорил о том, что его тревожило только к ночи. Крепился, боялся, что покажется слабым, но всё же не вынес грядущей неизвестности и заговорил со своим наставником.
Конрад, казалось, ждал. Будучи человеком простым, знающим лишь одно ремесло – как готовить людей к погребению, ведал он несколько больше чем иной начитанный человек. Видя горе людское, понял он как с ним справляться, и прежде всего – ждал доверия, когда Маркус будет готов заговорить.
– Что такое? – спросил Конрад, хотя и знал, что именно хочет спросить Маркус.
– Вам не страшно? – он был прав. Мальчонка, прошедший большую часть своей короткой жизни сиротой, очень боялся того, что должно было вторгнуться в Алькалу. Чужая едкая болезнь, а что за нею? Кто знает! А вдруг смерть?
– Страшно? – задумался Конрад, - знаешь, нет, не страшно. Мало знали ли мы болезней? Два века назад чёрная смерть прошла и по Алькале, но почернели ли её стены? Нет. Они остались белыми. И сейчас останутся. И через сотни лет тоже.
– Но если… а вдруг мы тоже? – Маркус боялся болезни. Он помнил как болел в приюте, как поили его горьким корнем, от которого его тошнило, но зато спадала температура и мир проступал чуть ярче.
– К нам присылают не всех, – ответил Конрад, – всего около трёх десятком человек самых безнадёжных. Других оставляют лечить в столице. Значит, есть какое-то лечение. А может быть, тела и сами справляются? Ты молод, тебе ещё долго жить, тебя воспитало солнце Алькалы, её воздух… ты крепок.
Объяснение показалось Маркусу убедительным, а вот у самого Конрада сжалось сердце. Он ничего не знал об этой болезни и понимал, что вся его совсем неубедительная, хоть и успокаивающая история легко рассыплется от одного-двух вопросов. Но Маркус не хотел их задавать, а может быть, ему просто нужно было услышать успокоительную речь и неважно, насколько она была при том правдива. Она успокаивала, а это уже немало.
– Почему же к нам! – ярость прорвалась в мальчонке, копившаяся так долго, она всё же проявилась. – Почему?
– Могли направить куда угодно, – пожал плечами Конрад, он всё ещё оставался тепло-спокойным, – и к нам, в Алькалу, мог вернуться любой такой же солдат, который был бы отравлен этим недугом. Пока мы бы поняли что происходит, пока столица отзывалась бы на нашу беду, прошло бы ещё больше времени, и кто знает, не было бы нам от этого ещё хуже?
– Но почему же к нам? – Маркуса почти трясло. Он обещал себе быть спокойным и мужественным, как полагается для мужчины, но всё-таки страх побеждал. – А если вы, господин…
Он затих, понимая, что выдал лишнее. Всё-таки, как ему было известно, господин Гануза привёл и навязал его в помощники Конраду и никогда, никогда ещё Маркус не признавался вслух, что привязался к этому человеку. Оно и неудивительно. Приют был надежным местом, там были стены, крыша и еда, но там не было тепла. Были обязанности настоятелей приюта по обучению и поддержанию дисциплины, но на этом всё.
Казалось бы, ну что тебе, глупый мальчишка ещё нужно? Тебя кормили, содержали, одевали и обучали, пока ты входил ещё в возраст воспитанников, а дальше тебя привели за руку к тому, кто мог передать хоть и страшное, но бесконечно нужное умение в погребальном мастерстве, чтобы ты научился нужному.
Маркус знал это. Знал он и то, что Конрад был добр к нему, но принимал это за его черту характера, а не за привязанность. И сам ругал себя за то, что привык к дому господина Конрада и про себя звал его «домом», и неважно, что в поддавале и в сарайчике там находились и мертвецы, ожидавшие омовения и пудры, и бывали здесь скорбные гости…
Дом и всё. Алькала дома и эта обитель тоже дом.
– Если случится неизбежное, – Конрад не стал смеяться или кривиться, не в его это было духе, не в его природе, – и я погибну, то значит так было нужно. И я буду рад, если ты продолжишь моё дело. И я уверяю, что господин Гануза не оставит тебя своим беспокойством. Ну а если неизбежное случится и с ним, то Алькала добродетельна и не даст тебе пропасть. К тому же, ты уже немало перенял от меня. верно?