– Мне нужна твоя помощь, старик, – вымолвил Юрий. Засунув топор за пояс, он протянул Рэду бутылку. – Я сейчас слегка устал, и у меня руки трясутся.
Локко молча отвинтил крышку.
– Держи крепче, – наставлял Юрий, ослабляя жгут. Эластичные ленты, врезавшиеся в распухшую плоть, неохотно отлипали от кожи. Лицо Юрия перекосилось от боли, но он заставил себя выдавить улыбку:
– Не пролей. Пропустишь хоть каплю моей крови, Рэд, и я раскрою тебе череп. Не обессудь.
– Может, ты заткнешься уже и начнешь сцеживать кровь? – не выдержал Локко.
Хмыкнув, Юрий еще немного ослабил жгут, затем неожиданно с хриплым воплем ударил кулаком по запекшемуся фаршу на срезе своего обрубка. Кровь брызнула из закупоренных артерий, несколько капель попали в лицо Рэда, и тот инстинктивно зажмурился. В следующую секунду глаза режиссера широко раскрылись, и он торопливо подставил бутылку.
Жанна размотала повязку и печально смотрела на свою руку. Она была неестественно белой, как брюхо дохлой рыбины. Вокруг раны расплылся бесформенный синяк желтушного цвета.
Бедная, бедная рука…
«Сковырнуть старую рану? Или пробить дырку в другой руке?» – меланхолично размышляла она.
Подумав, она пришла к выводу, что трогать здоровую конечность не будет.
– Ах, дверь не запирала я, – тихонько пропела она. – Не зажигала свеч… Не знаешь, как, усталая, я не решилась лечь…
Жанна открыла бутылку с водой. Сделала долгий глоток, затем сполоснула приготовленную к «операции» руку. Поискала взглядом половинку бритвы – вон она, завернутая в клочок простыни. Тщательно промыла лезвие, про себя понимая, что все эти меры предосторожности – полная ерунда. Ерунда и глупость. Однако эта рутинная суета по приготовлению к очередному кровопусканию хоть немного отвлекала ее истощенный мозг, перегруженный мыслями одна чудовищней другой от реальности.
– Смотреть, как гаснуть полосы… В закатном мраке хвой. Пьянея звуком голоса, похожего на твой…
Ей всегда нравилась Ахматова. Еще в школьные годы Жанна прониклась ее поэзией и многие вещи знала наизусть. Цитирование вслух стихотворений прославленной поэтессы действовало успокаивающе, как капельница с физраствором…
– Что будет дальше?
Юрий непонимающе взглянул на Рэда:
– О чем ты?
– Завтра все повторится. А у тебя начался некроз тканей. Нельзя постоянно держать наложенный на конечность жгут.
– Без сопливых знаю, – обронил Юрий.
– Еще один литр крови, и ты умрешь. Восполнить ресурсы организма в этом бункере нельзя. Тебе нужна срочная помощь.
– Рано хоронишь меня, старик, – усмехнулся Юрий. Его кровь, черная, словно нефть, непрерывно перетекала в бутылку, которую обеими руками держал Локко. Ноздри мужчин щекотал острый запах меди, густой и пьянящий.
– Я специально доживу до того момента, когда Ох займется тобой, – добавил Юрий.
– Тебе так хочется, чтобы мне сделали больно?
– Это суть человека. Втайне он всегда радуется неудачам других.
– Если ты действительно так думаешь, мне жаль тебя, – со вздохом сказал режиссер.
– Пожалей лучше себя, старый мухомор. И если ты не забыл, все мы здесь из-за тебя!
Юрий покачнулся, вытер влажный лоб здоровой рукой. Его культя дернулась, и Рэд едва успел за этим движением, судорожно ловя в горлышко бутылки багровый кисель.
– Скоро все закончится, Рэд, – шепотом произнес Юрий, его язык начал заплетаться. – И мне очень интересно посмотреть концовку этого спектакля…
– Фил, ты же не дурак, – сказал Рэд, глядя ему прямо в глаза. – Ты же понимаешь, что, если после пятого сеанса ваша чаша не поднимется на уровень статуи, этот псих разрубит на куски твою дочь.
– Не смей даже упоминать мою дочь! – зашипел Юрий. – Кристина будет жива!
Рэд опустил взор, сосредоточившись на бутылке. Она была уже наполовину заполнена.
– Вдруг сейчас Карпыч проснется… его будет грызть чувство вины… и он захочет целиком залезть в ведро? – сказал Юрий. – Даже с учетом диеты в этом «кинотеатре»… килограммов сто он весит. – Видя, что Рэд не настроен для продолжения разговора, он произнес: – Знаешь, старик… Если бы я был уверен, что после моей смерти Кристи отпустят… я бы без раздумий убил себя. Но у меня, мать твою, нет такой уверенности.
Он умолк. Кровь лениво перетекала в бутылку, а из динамиков звучал один из выдающихся вальсов австрийского музыкального гения. До начала фильма оставалось одиннадцать минут.