– Тебя вообще что-то возбуждает? – спросил Юрий.
Балашов обернулся, дрожа, словно побитая собака. Его глаза были покрасневшими и мокрыми.
– Возбуждает, – эхом отозвался он. – Трусики. Женские, уже ношенные.
– Во как… – Юрий цокнул языком. – Сколько тайн уже открылось здесь…
– Я покупаю их в интернете, – словно оправдываясь, пояснил Алексей. – Потом брызгаю самыми дешевыми духами, а уж потом…
– …а потом у тебя встает, и ты полируешь свой нефритовый жезл, – закончил Юрий вместо банкира.
Алексей молчал.
Замолкла и Селин Дион.
– Иногда я пересматриваю диски… те, что я снимал… – робко дополнил Алексей. – Но трусики лучше. У меня уже штук триста в гараже.
– Ты крутой парень, – Юрий вытянул вперед здоровую руку, подняв вверх большой палец. – Может, попросишь нашу даму одолжить тебе трусы?
– Знаешь, насчет тайн. Раз уж быть откровенным до конца… У меня действительно было пару раз… с мамой, – произнес Алексей, не глядя Есину в глаза. – Когда меня отшивали девчонки, она меня успокаивала. Однажды мы с ней выпили вина больше, чем полагалось. А проснулся я с ней в кровати… Поэтому не такая уж она и суперская, моя мама. – Алексей горестно вздохнул и отрывистым движением поправил сальные волосы. – Потому что мать, которая спит с собственным сыном, не может быть суперской.
– Ты просто пытаешься найти оправдание своей трусости. И малодушию, – с омерзением сказала Жанна.
– Это все дерьмо, – Алексей смотрел прямо перед собой. – Полнейшее дерьмо.
Динамики издали сухой шорох, сквозь который пробился жизнерадостный голос Оха:
– Итак, второй сеанс «Седой ночи» начнется вот-вот. Но перед фильмом мы покажем вам небольшой демонстрационный ролик. Наподобие «Фитиля» в советское время. Карпыч?
Алексей поднял голову.
– Не переживай, – сказал Ох. – Она не мертвая. Она просто под наркозом. Садись и смотри.
Алексей покорно сел на один из уцелевших стульев. Черты его лица разгладились, взгляд был спокойным.
На экране вспыхнуло новое изображение. Тускло мерцающий прозекторский стол, на котором, словно лягушка, была распластана мать Алексея. Руки и ноги пожилой женщины были крепко закреплены кожаными ремнями. На ней была точно такая же голубая пижама, как и на дочери Юрия. Послышался пронзительный металлический визг, и в кадре появился Эх в своем неизменном засаленном комбинезоне и маске-улыбке. В руках здоровяка была увесистая бензопила с яростно жужжащим полотном.
Эх шагнул вперед, и Жанна отвернулась. Юрий прикрыл глаза. Лишь Алексей молча и неотрывно смотрел, как громадный мужчина отпиливает бензопилой руку его матери.
Фил придирчиво разглядывал срезанный скальп. Кожа, заживо содранная с головы Ольги, была еще теплая и влажная. Парень скривил губы – волосы изменились. Еще час назад они имели насыщенный каштановый цвет, и их было приятно перебирать руками, ощущая мягкую и приятную шелковистость. Сейчас же перед ним была измочаленная серая пакля, будто бы тронутая морозным инеем.
– Она седела прямо на глазах, Карпыч, – сказал Фил. – Можешь такое вообразить? Я вспарываю кожу, а волосы становятся белыми. Прямо как в сказке.
– Она еще дышит, Фил, – сообщил Карпыч, пощупав пульс на шее женщины. – Во выносливая, да?
– Бывает и такое, – неопределенно ответил Фил. Он подошел к обшарпанному зеркалу, которое висело в прихожей, и нацепил скальп на голову. Белесые пряди повисли вокруг головы, на лбу начала собираться кровь.
– Нет. Такие волосы мне не нравятся, – решительно заявил Фил. Рывком сорвав «парик», он скомкал волосы и швырнул их в угол. – Давай, пора собираться.
Из комнаты вышел Карпыч, на нем были джинсы, но торс оставался обнаженным.
– Щас, сполоснусь, и можно ехать.
Пока он, фыркая и крякая, умывался на кухне, Фил сел на корточки перед Ольгой. Глаза женщины были широко открыты, на губах запеклась корочка крови, грудь была неподвижна. Она больше не дышала.
– Спаси твою душу, детка, – тихо сказал Фил, погладив ее прохладную щеку. – И спасибо за веселый вечер.
– Так что, братуха, – услышал он за спиной голос Карпыча. – Сегодня ночью мы спасли мир?
Фил выпрямился и глянул вокруг. Все разбито и перевернуто вверх дном, ноздри щипал и будоражил запах крови, которая, казалось, была везде – на полу, на кровати и занавесках, на стенах и шифоньере, и даже изжелта-серый потолок был забрызган подсыхающими красными точками. В доме словно поработала гигантская мясорубка, перемолов хозяев в дымящийся фарш.