Он ненавидел себя за трусость. Ненавидел за то, что жутко боится боли. Он ненавидел этого гребаного психа по кличке Ох, его брата в грязном комбинезоне, который отпилил маме руку. Ненавидел этот чертов подвал из стальных пластин, Жанну и Юрия, в особенности этого ублюдка Рэда, из-за которого все, собственно, и началось. Он ненавидел даже этого несчастного ребенка, который вот уже десять или пятнадцать минут вопил как резаный…
Если бы сейчас у Балашова был заряженный пистолет, он, не задумываясь, пустил бы себе пулю в лоб. Внутренний голос вкрадчиво напомнил, что у него есть отличное средство – половинка бритвы, которая очень хорошо рассекает вены и артерии. Но в том-то все и дело, что резать вены – страшно. Страшно, долго и, что немаловажно, больно. Пуля, бесспорно, имеет все преимущества, но пистолета у Алексея нет. А поэтому и рассуждать о самоубийстве больше не имеет смысла.
В углу заворочался Рэд. Глухо застонав, он сел, с заторможенным видом оглядываясь по сторонам.
Заметив его, Юрий понимающе кивнул:
– Будь спокоен, старикан. Тебя не тронули.
Режиссер убрал с лица слипшиеся волосы. Поморщился от запаха, который исходил от его рубашки.
– Душ из дерьма, – пояснил Юрий. – Ты опрокинул ведро и прыгнул в лужу. Сам виноват, неуклюжий старикан.
– Мерзавцы, – сплюнул Рэд. Он бросил взгляд на плачущего ребенка и спросил: – Что с Жанной? Она… умерла?
– А черт его знает. Может, и умерла, – беззаботно произнес Юрий. – Она ничего не жрала столько времени. И сцедила с себя два литра крови. Некоторые от этого могут склеить ласты.
Тяжело переставляя ноги, Рэд проковылял к женщине.
– Она дышит, – сообщил он, и в его голосе чувствовалось явное облегчение.
Немного помедлив, он сел на пол и осторожно взял на руки орущего ребенка.
– Не трогал бы ты его, старик, – заметил Юрий. – Пусть все идет своим чередом.
– Это не значит, что нужно быть скотом. Мальчишке всего пару дней от роду.
– Нужно отдать этого засранца, – заговорил Алексей. – Сунуть его в ведро и пусть забирают.
– Заткнись, – в голосе Рэда сквозило отвращение. Он повернулся к Юрию: – Судя по тому, что этот толстяк весь целый, за просмотр кино заплатила его мать?
Юрий в знак согласия кивнул.
– Теперь его мамаша сможет экономить на маникюре, – добавил он. – И она стала меньше весить. Килограмма на три точно.
Алексей смахнул выступившую слезу:
– Это подло, так говорить.
Ему никто не ответил, и банкир перевел влажный взор на экран.
– Отпустите меня, пожалуйста, – прогнусавил он. – Хватит уже… Я напишу признание в полицию. Расскажу, как все было. Будет огласка, общественный резонанс. Обещаю, что про наше преступление все узнают. Мы… мы будем наказаны!..
– Гляжу, Карпыча совесть начала мучить? – спросил Ох. – Мне придется разочаровать тебя, парень. И не потому, что я зверь какой-то. Объективность такова, что твое признание – даже если тебя поддержат твои товарищи, включая Рэда, ничего не изменит.
– Почему?! – с болью в голосе выкрикнул Алексей.
– За совершенные вами преступления истекли все сроки давности. Дело, может, и возбудят, но толку от этого не будет. Тем более что тело Ирины Воробьевой тоже вряд ли найдут – не сносить же из-за его поисков новостройки?! Даже если что-то начнется, ты втихаря отстегнешь кому-то нужную сумму, вас отпустят, и этим же вечером ты, Карпыч, устроишь по этому случаю банкет. Конечно, дети Ирины хотели бы, чтобы это был яркий показательный процесс… с наказанием всех причастных. Но увы и ах.
– Она твоя мать? Ты так и не ответил, – сказал Рэд. Ребенок в его руках крутился и вырывался, даже не думая успокаиваться, и режиссер положил его на место, рядом с Жанной.
Какое-то время Ох молчал, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор. Зашевелилась Жанна. Она очнулась, открыла глаза и потянулась к сыну. Как только пальцы матери коснулись младенца, он сердито сверкнул глазенками и мгновенно утих.
– У Ирины было трое детей, – начал Ох. – Аня, Андрей и Рома, самый старший. Три, шесть и восемь лет. В тот вечер они были втроем – мать и двое детей, Андрей в это время проходил лечение в больнице. Он родился слегка двинутым и лечился иной раз в стационаре. Жанна приехала, когда она хлопотала на кухне. Видимо, предложение подруги было очень заманчивое, поскольку Ирина тут же собралась и уехала, даже толком не попрощавшись с детьми. И Рома остался с сестрой. Он с трудом понимал, кому и зачем поздно вечером понадобилась их беременная мама, но раз она уехала, значит, причины были весомые.