– Значит, Роман – это ты? – хрипло спросил Юрий. – Самый старший из детей Ирины?
– Хорошо соображаешь.
– Откуда тебе все известно? – бледнея, спросил Рэд. – Все, что происходило в той развалюхе двадцать пять лет назад, – тайна за семью печатями! Те, кто знал об этом, – здесь. Было еще два свидетеля, но их нет в живых!
– Элементарно, Ватсон, – с усмешкой сказал Ох. – Перед тем как моя мать села в машину, я видел в окно Жанну. Раньше она была у нас дома, и я запомнил ее. Когда из тюрьмы вышел дядя, я все рассказал ему. Он подключил свои связи. Выяснилось, что Жанна снялась в кино Рэда, которое к тому времени уже вовсю гуляло по Всемирной паутине. Мы посмотрели этот «шедевр», и я узнал тело мамы. Узнал ее и дядя. Мы смотрели и плакали. Все остальное было делом техники.
Рэд издал глубокий вздох.
– Чуть позже мы вышли на Таро, этого так называемого писателя и самовлюбленного козла. Ведь его произведение, которое он сейчас ест, давясь и глотая, один в один повторяет ваш фильм. Мы с Эхом надавили на этого графомана, и тот раскололся. Таро сказал, что хорошо знаком с Рэдом. Однажды они вместе накурились какой-то дури, и Локко признался ему, как на самом деле снимался фильм. Се ля ви. Но это, в общем-то, было уже неважно. К тому времени у нас уже не было сомнений, что вы убили нашу мать, а также ее неродившегося ребенка. Вы разорвали их в клочья, словно лист бумаги. А теперь я разорву вас.
Рэд ошеломленно покачал головой:
– Я… я ничего не говорил Таро!
– Успокойся, старик, – прошелестел Юрий. – Как уже сказал тот парень, это не играет никакой роли. Давайте спать.
Жанна осторожно водила указательным пальцем по сонному личику ребенка. В голове все еще звучали отголоски монолога Оха. Сейчас она отдала бы все на свете, чтобы повернуть время вспять. Она буквально воочию видела напуганных детей, которые ждали маму в темном холодном доме, и этот образ был настолько ярким и впечатляющим, что в ее горле застрял вязкий ком. Жанна подумала о повешенной девочке, ноги которой грызла бездомная псина. Попыталась представить, что происходило в голове бедняжки, прежде чем она решилась на такой отчаянный шаг – окончить жизнь в петле.
«Я никогда не брошу тебя, – мысленно произнесла она, с нежностью глядя на Диму. – Что бы ни произошло. Что бы ни случилось… – Жанна ласково гладила сына, и глаза ее медленно наливались тяжестью. – Никогда… не брошу…»
Под утро Алексею приснился очередной кошмар. Будто заточение закончилось и его вместе с остальными узниками «кинотеатра» выпустили наружу. Алексей оказывается дома и слышит голос матери. Он нерешительно заходит в гостиную и видит ее на столе. Страшный живой огрызок, перемотанный грязными бинтами – без рук и ног, только туловище и хныкающая голова.
«Я спасла тебя, сынок, – скулит мама. – Твоя чаша заполнена. Обними меня. Потому что мне тебя уже обнять нечем».
Она извивается на столе, как кошмарная личинка из фильма ужасов, и Алексей захлебывается от крика.
Он проснулся от стука собственного сердца, которое кузнечным молотом ухало по грудине. Разлепил веки, недоуменно таращась на Юрия, который пристально наблюдал за банкиром. Ему не понравился вид Юрия. Было в нем что-то настороженно-плотоядное, он напомнил ему охотника, который наблюдал за мучениями зверя, попавшего в капкан.
– Слушай, а я знаю эту мелодию, – сказал Есин, сделав в воздухе жест здоровой рукой. Вторая вяло болталась вдоль обнаженного торса, багровая и раздувшаяся, словно бревно. Кожные покровы ниже жгута приобрели синюшный цвет и источали сладковатый запах разлагающейся плоти. – Мне даже не нужно спрашивать Рэда, знатока классики. Это «Щелкунчик», Карпыч. Его написал Чайковский. Узнал?
– У тебя… началась гангрена, – сказал Алексей, завороженно глядя на культю мужчины. Потом его взор сместился на топор, торчащий из-за пояса Юрия, и в глотке моментально пересохло.
– Да, моя клешня хреново выглядит, – кивнул Есин, следя за выражением лица банкира. – Но я надеюсь, что дождусь пятого сеанса. Кстати, мне тут на память анекдот один пришел. Про нарика и сифилитика в тюрьме. Слыхал?
Алексей молча замотал головой. Краем глаза он видел Жанну, которая забилась в угол вместе со своим спиногрызом. Сквозь спутанные волосы на него смотрели широко распахнутые глаза женщины, горевшие лихорадочным огнем. Рэд сидел в другом углу, с мрачным видом ковыряя на пальце заусенец.
– Сидят, значит, в камере наркоман и сифилитик. У сифилитика вдруг раз – и нос отвалился. Он его в окно выкинул. Сидят дальше. Вдруг хоп – ухо оторвалось. Сифилитик его тоже выкинул. Потом глаз выкатился, и его туда же. Нарик восхищенно говорит: «Ну, парень, я тащусь, как ты по частям сваливаешь…»