Юрий скептически посмотрел на останки банкира. Принимая во внимание габариты Алексея, придется доработать пилой, все тело в ведро не втиснется…
– Рэд, может, поможешь?
Режиссер покачал головой:
– Это твой крест, парень. Мне еще только предстоят испытания.
Юрий засмеялся каркающим смехом и взял пилу.
– Ты начинаешь говорить как проповедник, – сказал он, рассматривая зубцы инструмента. – Но я-то знаю, что это просто маска. Из чего я делаю вывод, что ты трепло. Трепло и слабак.
Следующие несколько минут было слышно лишь натужное дыхание и чавкающие звуки перепиливаемой плоти.
Когда Есин полностью расчленил труп, весь пол в «кинотеатре» мерцал от крови, а Юрий едва держался на ногах. Пошатываясь от изнеможения, он шагнул вперед и поднял за волосы голову Алексея.
– Добрый день, господа, – кривляющимся голосом просюсюкал Юрий. Тряся голову банкира, словно тряпичную куклу, он продолжил: – Разрешите представиться – Алексей Балашов, управляющий московским хер-поймешь-каким-банком. Кроме заколачивания бабок за счет трудящихся я люблю поесть и поспать. А еще я убиваю бомжей и коллекционирую нестиранные женские трусики, от которых у меня эрекция. Разрешите откланяться, все свободны. Да, пользуясь случаем, хочу передать привет ма…
– Перестань, – неприязненно сказал Рэд. – Не глумись над мертвыми.
Лицо Юрия помрачнело. Он молча запихнул голову в заполненное плотью Алексея ведро, и оно тут же взмыло к потолку. Через минуту Эх вывалил содержимое ведра на чашу весов, затем на экране замелькали кадры. Кадры фильма, знакомые до жгучей боли.
Весь следующий день Жанна провела в полудреме. Странное дело, но это непривычное для нее состояние на тонкой грани между обмороком и полусном, состояние, в котором она находилась последние двое суток, в какой-то степени ее даже устраивало. Время словно остановилось. Значение имели только посылки сверху с водой и детским питанием. Хотя нет. Значение имели также громадные медные весы, которые все время появлялись на экране. Несмотря на внушительное пополнение их чаши (спасибо тучному телу Алексея), она ни на миллиметр не опустилась вниз. Бронзовая Ирина, стоящая с младенцем на другой чаше, словно насмехалась над ними: «Ничего у вас не выйдет. Даже если вы все вместе залезете сюда, ваш грех неискупим…» По сути, Жанна находилась на грани неистового безумия, и только мысль о сыне заставляла ее цепляться за остатки разума.
Жанна очнулась поздней ночью от нестерпимой жажды. Язык с трудом ворочался во рту, будто обернутый стекловатой. Все тело и мышцы ломило, словно она сутки провела на огороде в полусогнутом состоянии. Шейные артерии пульсировали так, словно по ним бежал электрический ток. Вставать не хотелось, но жажда была сильней, и женщина с трудом поднялась на ноги. Дима спал тревожно, елозя и изредка издавая мяукающие звуки.
«У него температура», – с тревогой подумала женщина и, склонившись, осторожно потрогала лоб сына. Так и есть, горячий. Как быть? Жар пройдет сам или попросить лекарства у этого психа наверху?
Тяжело переставляя ноги, Жанна направилась к бутылкам с водой, что стояли рядом со стульями. Они обе были пусты, лишь в одной из них на дне осталось совсем чуть-чуть.
«Дима проснется и тоже захочет пить», – промелькнула у нее мысль, и она с трудом сглотнула. У нее было ощущение, что во рту застрял кусок теплой ваты.
Едва соображая, что делает, Жанна открутила крышку и прильнула к бутылке. Потрескавшиеся губы охладила спасительная влага. Она сделала единственный глоток и огромным усилием воли заставила себя опустить бутылку. На дне оставался максимум еще один глоток. Его она оставит для ребенка.
Поддавшись внезапному порыву, Жанна прильнула к стеклу.
– Не трогай моего сына, – сказала она, глядя на застывшую картинку с весами. – Оставь ему жизнь. Я умоляю тебя.
«Нашла время, – усмехнулся внутренний голос. – Тебя никто не услышит. Или ты считаешь, что за вами наблюдают круглые сутки?!»
Жанна криво улыбнулась. Да, это было глупо.
Она уже собиралась уйти, как неожиданно зашуршал голос Оха:
– Ты знаешь правила. Тебя должны волновать только весы.
Сердце Жанны учащенно забилось.
– Я готова расстаться с жизнью. Но… – Она набрала воздуха в легкие, готовясь к решающему вопросу. – Послушай. Можешь ли ты пообещать, что сохранишь жизнь моему сыну, если… если я покончу с собой ради этой чаши?!