Железные зубья неожиданно застопорились, пила застряла в кости. Юрий перевел дух. Ему нужно немного отдохнуть. Ведь осталось совсем ничего!
– Юра, – снова позвал Рэд. – Просто взгляни наверх.
– Ты проклял нас всех своим фильмом, старый упырь! – простонал Юрий, будто не слыша режиссера. Он рванул пилу на себя, звук треснувшей кости отозвался болью в черепе. Еще несколько судорожных движений туда-сюда – и рука повисла, удерживаемая лишь лоскутом кожи с мышцей. – Никто из нас не обрел счастья! Все в могиле! На весах! И в этом твоя вина, чертов гоблин!
Он выругался – зубья пилы запутались в развороченной плоти, и обрубок почти отпиленной руки бестолково болтался. Издавая жалобные всхлипы, Юрий отшвырнул пилу и дернул здоровой рукой за культю. В глазах потемнело от боли, и он даже порадовался этому – организм еще на что-то реагирует. А значит, он еще жив. Пока что жив.
Еще один рывок. И еще. Удивительно, какой крепкой может быть кожа!
Рэд с суеверным ужасом смотрел, как сидящий на полу безумец остервенело дергает почти отпиленную руку, выдирая ее из сустава. Когда ему это удалось, Юрий кинул пилу в стекло и встал, шатаясь.
– Вот мой платеж… – прохрипел он.
Ему почудилось, что рука пульсирует, как живая. Словно… словно он держал не собственную отпиленную конечность, а рыбу, которую только что вытащили из воды, скользкую и извивающуюся. Юрий даже поднес руку к глазам, чтобы убедиться, что он ошибается. Затем он оглянулся по сторонам:
– Где… ведро? Куда класть?!
– Его не было, Юра, – ответил Рэд. – В восемь утра бросили бутылку с молоком для ребенка. В этот раз не дали даже воды. А в девять утра… спустили это. Я говорил тебе, но ты не слышишь.
Юрий медленно поднял голову. Из люка в потолке свисала веревочная петля. И как он сразу ее не заметил?!
– Почему… почему ты решил, что петля для меня?
– Не знаю. Но, наверное, смерть в петле предпочтительнее той смерти, какой умерли Жанна с Алексеем, – хмуро ответил Рэд.
Юрий снова посмотрел на веревку. Странное дело, петля завораживала и манила его, словно стакан прохладной воды для страдающего жаждой. Будто мягкая кровать, которую он не видел целых десять дней и на которую хочется плюхнутся и уснуть, позабыв обо всем на свете. Импровизированная виселица притягивала его как… долгожданная свобода.
– Я не полезу в нее, – вырвалось у него. – Я… не хочу умирать. Я хочу увидеть дочь!
Он стоял, с серьезным выражением лица разговаривая с веревкой, а кровь, вытекающая из страшной раны, образовывала на полу черную лужу.
– Я хочу видеть Кристину, – отупело повторил Юрий.
– У тебя нет выбора, – сказал Рэд, и тот, словно получив негласную команду, заковылял к стеклу. Прижавшись к нему кровоточащим огрызком, Юрий начал звать дочь. Его воспаленные глаза остановились на электронном табло. 9:58.
– Я все понял, – с надеждой проговорил он. – Там, наверху… все закончилось! Ведь музыки нет, Рэд! Ты слышишь? Они мертвы! Они умерли, Рэд! Нам надо выбираться отсюда!
Режиссер лишь плотнее сжал губы.
Когда на экране цифра 58 сменилась на 59, весы исчезли, и на мониторе появилось изображение прозекторского стола. Только на этот раз вместо матери Алексея на нем было распластано неподвижное тело Кристины.
У Юрия отвисла челюсть. Ослабевшие пальцы разжались, выпуская ампутированный обрубок.
– Кристи… девочка моя, – с трудом ворочая языком, выговорил он.
– Привет, Фил. У тебя две минуты, прежде чем мой брат отрежет ей обе руки, – раздался невозмутимый голос Оха. Словно в подтверждение этого, послышался звук заведенной бензопилы. – Кстати, вам всем передавал привет Таро. Он успел сделать это перед смертью. Бедолага склеил ласты час назад, все-таки подавившись своей книгой. По иронии судьбы, в его глотке застряла именно та страница, где он описывал смерть несчастной женщины… Но я отвлекся, Фил. Время пошло. Осталось полторы минуты.
– Полторы? – переспросил Юрий, но Ох уже вышел из эфира.
– Лезь в петлю, парень, – посоветовал Рэд. – Другого выхода нет. Иначе они убьют твою дочь.
Покрасневшие глаза Есина заполнились слезами.
– Не трогайте ее, – всхлипнул он. Проковыляв к виселице, он задрал голову. Каплеобразная петля была так высоко, что, даже если бы Юрий вытянул здоровую руку, он едва коснулся бы веревки кончиками пальцев.
– Я… не могу, – захныкал он.
– Встань на стул.
Юрий послушно закивал. Сейчас он больше всего смахивал не на хладнокровного убийцу, а на растерянного ребенка, который нуждался в подсказке. Несколько секунд он озадаченно таращился на стул – взобраться на него казалось ему равносильно покорению Эвереста. Все тело скручивало и выворачивало наизнанку, он стремительно слабел от обширной кровопотери.