Он шагнул к писателю, и тот мгновенно поднял голову.
– Писатель Таро, – Ох громко и тщательно выговаривал слова, – ты можешь что-нибудь сказать своему приятелю режиссеру Рэду Локко. Он сейчас смотрит на тебя.
– Рэд, – послушно повторил Евгений, словно пробуя имя режиссера на вкус. – Рэд.
– Повторюшка, дядя Хрюшка, – пожурил писателя Ох. – Говори уже что-нибудь, у нас мало времени.
Писатель втянул ноздрями воздух.
– Ты помнишь Рэда? – с нажимом спросил Ох.
– Рэд? Я… я помню, кто такой Рэкс, – гнусаво проблеял Таро. Из покрытых струпьями губ продолжала тянуться липкая слюна. – Это собака из мультика.
Ох захихикал.
– Не обращайте внимание. Похоже, у Таро слегка поехала крыша, – сказал он, отсмеявшись. – Немудрено, авторы книг, как правило, очень тонкие и эмоционально неустойчивые натуры.
– Я помню Рэда, – вдруг сказал Таро. – Рэд Локко?
Режиссер весь подобрался, напряженно вглядываясь в изуродованное лицо писателя. Забитые червями глаза, казалось, жили отдельной жизнью, иррациональной и жуткой.
– Ты можешь что-нибудь передать Рэду, – разрешил Ох.
– Привет, Рэд, – пискнул Таро.
– Привет, дружище, – с печалью сказал Локко.
– Тут до сих пор темно. У меня затекли руки и болят глаза. Я… – Таро всхлипнул и нервно дернул головой. Во время этого движения несколько червей вывалились из пустой глазницы. – Я бы хотел посидеть с тобой, но пока не получается. Меня заставляют сидеть тут. И слушать. Я много слушаю, все время. А еще я… я хочу домой.
– Ну все, – заторопился Ох. – Передавай привет, и будем закругляться.
– Передаю привет, – с отсутствующим видом кивнул Таро.
Камера начала отдаляться, и Эх, потянувшись к диктофону, вновь включил его.
– Почему молчит Кристина? – сквозь зубы проговорил Юрий. Было заметно, что вид дочери, пристегнутой к инвалидной коляске, вызвал у него потрясение, но ему все же удавалось держаться, сохраняя остатки мужества. – Я хочу поговорить с ней!
Ох не спеша вышел из камеры, и на экране застыло изображение обшарпанной стены коридора.
– Твоя дочь очень эмоционально отреагировала на происходящее, – мягко промолвил Ох. – С ней была проведена беседа, и теперь она говорит только тогда, когда ей разрешают.
К стеклу подошел Рэд:
– Какие ваши условия? Мы должны убить себя, чтобы искупить перед вами вину?
– Вину? – переспросил Ох. – Ты заговорил о своей виновности, режиссер Рэд Локко?
– Я готов признаться в чем угодно, чтобы остановить этот непрекращающийся кошмар.
– А мне не нужно одолжений, – сухо откликнулся Ох.
– Это не одолжение, – медленно проговорил Рэд. – Я признаю, что все, сказанное Жанной, – правда. Мы… то есть я хотел снять нестандартный фильм. В то время еще мало кто слышал о снафф-видео, и я подумал – а почему бы и нет?! Я осознавал все риски, которые могли бы возникнуть при реализации этой безумной идеи. Тогда это казалось прорывом в киноиндустрии хоррора. Тем более этот жанр почти никак не отражен в российском кино…
– У тебя это здорово получилось, – произнес Ох. – Все довольны. Кроме замученной женщины и сваренного заживо ребенка. Давай, продолжай.
Рэд, вздохнув, потер свои сухие костлявые ладони друг о друга.
– Продолжать особо нечего. Я начал поиски беременной женщины, в этом мне помогла Жанна. За участие в съемках я пообещал ей тысячу долларов. Все, что произошло… в общем, все это можно увидеть в фильме. Сначала были отсняты кадры с Жанной, затем с Ириной Воробьевой, после этого я сделал монтаж. Главное, чего я боялся: чтобы внимательный зритель не выявил, что в фильме участвовали две женщины. Для этого съемки велись в полумраке с минимумом естественного освещения, что позволило сгладить многие недочеты и шероховатости.
Режиссер умолк. Молчал и Ох, ожидая продолжения рассказа режиссера.
– Я отдаю себе отчет, что мы совершили тяжкое преступление, – нарушил затянувшуюся паузу Рэд. – Я не буду говорить о том, какие кошмары меня преследовали долгие годы после этого фильма. Да вы и не поверите в мое раскаяние.
– Тысяча долларов, – задумчиво протянул Ох. – Хорошая сумма за жизнь двух человек – мать и новорожденного ребенка.
Локко ничего не ответил.
– Куда вы дели тело?
– Тело?
– Не включай дурачка, – резко бросил Ох. – Ты прекрасно понимаешь, о ком я.
– Мы… – впервые за все время повествования Рэд замялся. – Мы закопали ее. Прямо там, в сарае. А сверху навалили хлама. Что касается ребенка…
– К тому времени, как вы закончили съемки, это уже был не ребенок, Рэд, – прервал режиссера Ох. – Это был кусок мяса, вынутый из кастрюли. Без головы и рук.