– Я придумал, – просто ответил Ох. – Если бы эти весы показали вам в первый день вашего нахождения здесь, вы бы просто расхохотались. Сейчас вы смотрите на это совершенно иначе. Правда, Фил?
– Пошел к черту, – огрызнулся Юрий.
Ох рассмеялся.
– Вы, конечно, можете нагадить в ведро или бутылку, как пару дней назад это сделал ты, Фил. Может, за год вы нагадите двести или триста килограммов. Даже если я не буду вас кормить, дерьма в вас достаточно, в этом я не сомневаюсь. Но на примере Фила вы все поняли, что такой вариант не прокатит. Чаша должна быть заполнена и перевесить статую. Как только чаши уравняются или ваша перевесит, я отпущу вас. – Выдержав паузу, Ох прибавил: – Если, конечно, к тому времени от вас что-нибудь останется.
Рэд издал свистящий звук, глаза его округлились. Покачиваясь, он прошелся вдоль стекла, затем направился к искореженным стульям. С его исхудавшего лица не сходила растерянная улыбка, и Жанна даже всерьез подумала, не тронулся ли умом режиссер.
– Завтра в 10.00 кино, – сообщил Ох. – До этого времени вы должны решить, с чем готовы расстаться. Необходимые инструменты вам будут предоставлены. Карпыч?
Балашов дернулся, как от пощечины.
– Наталия Петровна уже здесь, – ласково произнес Ох. – Она напугана, но держится. Потому что я сказал ей, что ты где-то рядом. Мужайся, парень.
Как только фраза была закончена, на экране высветилось изображение тучной пожилой женщины лет шестидесяти пяти, коротко постриженной. Она сидела среди какого-то тряпья и хлама, на деревянной скамье, покрытой облезлой коричневой краской, и что-то торопливо говорила в камеру, то и дело промокая глаза носовым платком. Звук был выключен, и понять речь пожилой женщины не представлялось возможным.
Лицо Алексея обвисло, он напоминал тающего снеговика.
– Мама… – жалобно протянул он. – Мама!
– Она тебя не видит, Карпыч, – сказал Ох, и короткий ролик оборвался. Но этих десяти-пятнадцати секунд хватило, чтобы ввергнуть банкира в пучину неконтролируемой паники.
– Вы не имеете права, – захныкал он. – Она вообще ничего об этом не знает!
– Ребенок Ирины тоже понятия не имел, что происходит, – холодно заметил Ох. – Он прожил всего пару минут, после чего его засунули в кипяток, словно кусок мяса.
– У нее слабое сердце! – закричал Алексей, срываясь на визг. – Будьте человеком!
Из его опухших глаз хлынули слезы, но Ох уже не слушал мужчину.
– Напоследок я хотел отметить еще кое-что, – проговорил он. – Пока что речь идет о вас троих, я имею в виду актеров «Седой ночи». Если вы и покинете мой «кинотеатр», то только в ведре. Частями, через дырку в потолке. А вот с Рэдом Локко у меня будет отдельная беседа. Так что не обольщайся, старый гомик. Для тебя у меня приготовлено кое-что особенное.
– Я знаю… кто ты такой. – Рэд с трудом выговаривал слова. – Знаю. Ты – сын Ирины. Ирины Воробьевой. Правда?
Ох рассмеялся. Смех звучал злобно и отрывисто.
– Это правда? – шепотом произнес Рэд.
Смех постепенно затихал, будто Ох отдалялся от микрофона. Вскоре наступила полнейшая тишина.
Когда с Ольгой было закончено, Карпыч и Фил, уставшие и выдохшиеся, вернулись на кухню. На протяжении всего процесса женщина практически не приходила в себя, лишь редкие хриплые стоны изредка срывались с ее изгрызенных остатками зубов губ.
– Скоро будем собираться, – сказал Фил, отодвигая в сторону легкую штору. Тесная кухня мгновенно озарилась светом проснувшегося солнца. – Думаю, нам уже ничего не грозит.
– После секса у меня разыгрался зверский аппетит, – сообщил Карпыч. Он был совершенно обнажен, не считая зеленых носков. Они, как и промежность парня, а также внутренние стороны его бедер, были измазаны подсыхающей кровью. – Пожрем на дорожку и двинем.
С этими словами он подошел к плите, заглядывая в еще горячую кастрюлю.
Фил, застегивая ширинку на джинсах, неодобрительно покосился на голые ягодицы приятеля.
– Тебя разве не учили за стол садиться в штанах? – укоризненно спросил он.
Карпыч беспечно махнул рукой, в которой держал половник.
– Думаю, сегодня можно пренебречь правилами этикета.
Он принялся разливать «борщ» по тарелкам.
– Братуха, а ты заметил, что ей даже понравилось? – заговорил он, и его глаза возбужденно блеснули. – Все-таки человеческое тело – уникальное и непостижимое разуму творение Бога.
– Да уж, – неопределенно буркнул Фил.
– Ей отрубили руки и ноги, она почти без сознания, а ее киска трепещет и дает сок. Фантастический и безумный контраст. Агонизирующее и почти обескровленное тело до последнего хочет ласк и поцелуев.