«Не подать ли тебе золотую чашу?» – неизменно говорил Хайнрих всякий раз, когда Александра начинала плакать, жалея себя. Во время одного из бесчисленных семейных путешествий, в Ольтене, стоя на крытом деревянном мосту, она, засмотревшись на течение, нечаянно уронила в воду новую красную пожарную машинку Реса, и теперь плакала, потому что Рес несправедливо обвинял ее в том, что она сделала это намеренно. Хайнрих посмотрел на плачущих детей и уже в который раз начал рассказывать им историю о римском императоре Нероне. Раздираемый угрызениями совести из-за собственной жестокости, он плакал в специально изготовленную для этого золотую чашу, а собранные слезы хранил в драгоценнейших кувшинах, пора в один прекрасный день не поджег Рим, и Александра представляла себе, как она поджигает мост, на котором они все сейчас стоят, и он с треском обрушивается у них под ногами. «Плаксой ты была, плаксой и осталась, противная маленькая плакса», – сказал отец, и он был прав, хотя Рауль никогда не видел Алекс плачущей, до того самого дня 13 ноября 1995 года, когда он после долгого съемочного дня позвонил ей из Канады и успел спросить, опережая Алекс, которая могла закричать или сказать, что случилось нечто ужасное: «Ну как сегодня наша доченька, все так же сильно пинается у тебя в животе, как позавчера утром?»
«У меня складывается впечатление, что у этого ребенка не все хорошо», – сказала после слишком долгой паузы врач, когда Алекс пришла к ней в десять часов утра 13 ноября 1995 года. Изжога у нее усилилась, или она просто начала обращать на нее больше внимания. «Тебе не помешает сбросить пару килограммов, – сказал ее второй муж, его звали Мартин (а она звала его Тино или солнышко мое – иногда), когда она по неосмотрительности голой вышла на кухню, под свет неоновых ламп, – прежде всего в районе бедер надо похудеть». Беременная женщина, лежавшая на больничной койке, была уже не очень молода, но ноги в районе бедер у нее были вполне стройными, только вот с ребенком было что-то неладно. Сердце билось слишком медленно и неровно. Обычно Мартин спал дольше, чем она и чем ее дочь-подросток. «Задержите, пожалуйста, ненадолго дыхание, чтобы я получше могла разглядеть ребенка». Изжога от кофе, она пила его сегодня утром без молока, чтобы калорий поменьше было. Потом намазала дочери масло на хлеб, хотя она уже давно вышла из того возраста, когда за ребенком так ухаживают. «Ты обращаешься с ней как с маленькой, – часто говорил Мартин. – Как же она сможет стать взрослой и самостоятельной?»
«Что же там не в порядке, размеры, или то, как он двигается, или тоны сердца», – Алекс, лежа с закрытыми глазами, про себя перечисляла все параметры развития плода, какие были ей известны. На стене над экраном аппарата УЗИ висела картинка, которую Алекс знала наизусть, «Sun in an empty room», и как только она на нее смотрела, время у нее в голове поворачивалось вспять; послеполуденный свет мягко заливал детскую, когда она первый раз в жизни лежала в постели с мальчиком, его звали Франк, и у него был скошенный подбородок. Контактный гель на животе пациентки позволил прямо на экране вживую наблюдать агонию двадцатитрехнедельного плода, а врач стояла рядом и беспомощно регистрировала увеличивающиеся паузы между ударами сердца, последние бес-порядочные движения тридцатисантиметрового тела ребенка в околоплодных водах; она видела, как его маленькое сердечко стукнуло в предпоследний раз, потом, через несколько секунд, – в последний, тогда как Алекс лежала и вспоминала о своем первом полулюбовнике, сперма которого после удачного Coitus interruptus лежала на ее животе и на ощупь была такой же, как этот студенистый, холодный голубоватый гель. Алекс думала о его длинных руках, о долговязом теле и о его маленьком недостатке: яичко у него было только одно. «Зато, – говорил Франк, – оно вдвое краше обычного». После осенних каникул они собрались впервые по-настоящему переспать друг с другом, и Алекс купила себе палестинский платок, который тогда был в моде, – от надвигающихся холодов, а потом пошла к врачу и попросила выписать противозачаточные таблетки. Франк поехал со своей семьей в Израиль, а когда вернулся, то даже не поцеловал ее. Вместо этого он сказал: «Я не могу больше быть с тобой; этого нельзя делать; просто нельзя, и все; нет никакого смысла тебе это объяснять, ты все равно ничего не поймешь», – и Алекс ничего не поняла. Три месяца подряд они были неразлучны. Каждый день они встречались после школы, шли на берег Ааре, ложились друг на друга и целовались, целовались чуть ли не до крови. Она знала, что Франк из еврейской семьи, он как-то упомянул об этом вскользь, точно так же, как Алекс упомянула про бзик своего отца – для любой сложной ситуации находить какое-нибудь латинское выражение… «Размеры у него нормальные, – сказала врач, – мне очень жаль, но придется срочно отвезти вас в больницу, чтобы возбудить роды. Я больше не вижу у него никаких признаков жизни, это называется missed abortation, когда мертвый плод остается в матке», – и Алекс, зажав ладонями ушные раковины, услышала, как кто-то кричит.