Целую Марселя в нос, словно извиняюсь за свои мысли, и стискиваю его ещё сильнее. Желудок настойчиво просит, чтобы его покормили, но мне так не хочется вставать с кровати. Мечтаю провалиться в сон и потерять хотя бы на время связь с реальностью. Здесь больно, несправедливо и одиноко.
Так удивительно, на Земле проживает множество людей, но стоит лишиться единственного самого близкого, как складывается ощущение, что ты остаешься один во всей вселенной. Зачем вообще придумали любовь? Если бы её не было, возможно, никто бы так не страдал, наслаждаясь свободными отношениями и живя в своё удовольствие.
Слёзы непрерывным потоком скользят по щекам, не могу уже вытирать глаза, они саднят, и кожа вокруг воспалена. Утыкаюсь носом в Марселя и вздрагиваю от неожиданного стука в дверь.
Очень странно, в домофон никто не звонил. Может, кто-то из соседей? Не хочу, чтобы меня кто-то видел в таком состоянии. Сперва решаю не открывать, но стук повторяется ещё настойчивее, заставляет меня встать с кровати и плестись в коридор. Может, Алиса Семёновна опять соль забыла купить или ещё что-то. Старушка, живущая по соседству, частенько наведывается ко мне то за одним, то за другим.
Если честно, то кроме неё и соседей других не знаю. Они словно призраки, вроде есть, но мы никогда не общались. По пути заглядываю в зеркало, тяжело вздыхаю, понимая, что мой внешний вид за минуту не исправишь. Остаётся надеяться, что с её зрением мои слёзы останутся незамеченными. Только сейчас осознаю, что медведя с собой волоку. Оставляю возле стены и, не глядя в глазок, открываю.
— Красотка, ты чего зарёванная? — а там не Алиса Семёновна оказывается, а Захар собственной персоной.
Неужели ждал, чтобы в подъезд попасть. Знал же, что я его не пущу. Тут же захлопываю перед его носом дверь и закрываю на все замки, а сердце выпрыгнуть готово. Дышу так, словно стометровку пробежала, а Павлов снова стучит.
— Ань, ты чего как ребёнок? Открывай! — слышу, что злится. — Ты думаешь, что я тебя в таком состоянии оставлю?
Отрицательно машу головой, вторя своим мыслям, что ни за что не впущу Павлова к себе. Потому что сорвусь и в объятия к нему сама кинусь, а этого нельзя делать. Не имею права рушить его жизнь. Эта мысль, словно плëнка заезженная в голове крутится и не даëт другим мыслям вытеснить этот гул.
Притягиваю Марселя к себе и вместе с ним сползаю на пол. Знаю, что Захар тоже не уйдёт. Он сейчас так рядом, так невыносимо близко, но в то же время так далеко.
***
Захар
Она сейчас так рядом, так близко, но в то же время так невыносимо далеко, что я готов вынести к чертям преграду, что сейчас разделяет нас, и прижать Савельеву к груди. Её заплаканное лицо стоит перед глазами, заставляет в голове перебирать сотню идей, как достучаться до Ани и заставить впустить меня внутрь.
— Ань, открой, я так и всю ночь просидеть могу, если нужно, — слышу, как всхлипывает: значит, не ушла. — Давай только поговорим, и я уйду.
Сжимаю в руке букет роз и ощущаю, как шипи вонзаются в кожу. Почему не подпускает и не даёт помочь? И слепому видно, что переживает, но всё продолжает отнекиваться. Могу парней позвать, чтобы дверь помогли с петель снять, но она ещё большее взбесится и потом на пушечный выстрел не подпустит. С ней по-другому нужно: аккуратно, бережно, как котёнка на руки взять и за ушком чесать. Раньше пытался напором брать, но теперь осознаю, что это в корне неверная тактика.
Представляю её, прижатую к моей груди, и ощущение, что ладоням тепло становится. До сих пор помню нежность её кожи. Могу глаза закрыть и каждую родинку пересчитать. Хочу по очереди все перецеловать и не по одному разу.
Красотка продолжает молчать, ни слова не произносит, но я знаю, что она рядом, не может уйти. И я не в силах оставить Аню в таком состоянии, придётся ночевать в подъезде. Останусь, рано или поздно Савельевой придётся выйти из квартиры.
— Ань, я серьёзно не уйду, пока мы не поговорим, — устраиваюсь на пол возле двери и облокачиваюсь о металлическую поверхность спиной.
Слышу движение и улыбаюсь. Ведём себя хуже детей, проверяем, чьё терпение первым лопнет. Я сдамся и уйду, или она уступит и откроет. Но пока лбами сталкиваемся и уступать друг другу не желаем.
— Нам не о чем разговаривать, я тебя бросила. Не понимаю, зачем ещё что-то обсуждать? — голос Ани раздается на одном уровне со мной, значит, тоже сидит.
За неимением возможности посмотреть ей в глаза, выбираю то, что мне сейчас доступно — разговор через металлическую преграду. Это, конечно, не то, на что я надеялся, но слышу её голос, и уже от этого появляется надежда выпытать правду.