— Я это замечаю, Володя. Так на что тебя вдохновил Толстой? — спросила она.
— Хочется поработать с материалами о второй мировой войне. Уж больно много прилипал у нашей победы! Это раздражает. Боюсь, умрут ветераны, и правда о ней быльем порастет. А наши капитулянты завезут учебники какого-нибудь иностранного прощелыги и станут пичкать наших детей правдоподобной ложью. Этого допустить нельзя.
— Володя, но о последней войне уже немало хороших книг написано. Например: «Блокада», «Война», «Живые и мертвые»…
— Ты права, милая. Эти книги замечательные. Но пока никому не удалось, как Толстому, уложить все основные события войны и жизни противоборствующих стран в рамки одного художественного произведения.
— Может, это просто невозможно? — спросила Зоя.
Володя неожиданно расхохотался.
— Зоенька, мне показалось, что ты усомнилась в моем психическом здоровье. Пока все нормально, не волнуйся. А задача эта и в самом деле наитруднейшая. И я осознаю, что сейчас она мне не по плечу. Тем более что эта война гораздо насыщенней событиями, чем поход Наполеона на Москву. Здесь совсем иной масштаб. Несколько театров военных действий, множество крупнейших операций, десятки миллионов участников, целые армады техники, годы войны… Чтобы переосмыслить весь этот материал, увязать его с судьбами героев, нужен недюжинный талант и долгие годы кропотливой работы. А я еще только ликбез прохожу. И все же мемуары я начну собирать.
— Для Артемки? — сузила глаза Зоя.
— А что, все может быть, — усмехнулся он. — К серьезной цели следует готовиться смолоду. Глядишь, и увлечется.
— Интересно будет понаблюдать за вами.
В середине ноября с Кубани пришло очередное письмо. Зоя была занята хозяйством, и Владимир с большим сожалением отложил в сторону холодный влажный конверт. «Оно должно быть интересным, я подожду тебя».
Когда Зоя, основательно озябнув, вернулась в дом, Володя пригласил ее за стол. Из литрового термоса налил ей стакан горячего чая. Тут же на колени к ней взобралась радостная Аленка. Ее волнистые волосы щекотали подбородок. Зоя ласково прижала ее голову к своей щеке — сердце наполнилось щемящей нежностью.
— Ну, давай уж, читай, — сказала Зоя. — Вижу, истомился.
Он не спеша вскрыл конверт, поудобней уселся и начал читать.
«Владимир, здравствуй!
С ответом тебе я ужасно опоздал. Он был написан, но внуки — любители копаться в бумагах деда, где-то загубили твой адрес. Ты сам это познаешь, когда их заимеешь, а у меня их пятеро.
С работы уволился, а то прибавку к пенсии не начисляли. Вот уже месяц живу один. Жена (твоя поклонница) гостит у дочери. Денег не оставила. Торгуй, говорит. Я и кручусь, как поросенок на вертеле. Продаю все, вплоть до моста через Кубань (но не берут пока — не по карману). Уборку урожая закончил на девяносто процентов. Осталось убрать капусту и виноград. Капуста еще терпит. А виноград срезаю понемногу. Давлю его, делаю вино и пробую: спрос опережает изготовление.
Погода ужасная. Уже месяц дует с востока, сильно дует. При плюс семи мерзнешь, как суслик. Зима (по приметам) будет суровая, зипун готовить надо, а я еще в плащике мечусь по станице.
Распорядок дня у меня почти не меняется.
Утром, совершая героическое усилие, поднимаю себя с постели. Затем бег трусцой за хлебом. У нас торговых точек уйма (капитализм), около меня целых три. Растут они, как поганки, а покупателей все меньше и меньше. После этого я долго думаю, чем сегодня прокормиться. Затем один-два часа стряпаю (у жены здорово это получается), и с мечтами о кулинарных изысках ем то, что сумел приготовить, заодно пробую вино (Кубань, месье). Далее решаю два-три сканворда (умственная зарядка). Затем выкидываю в форточку кота, блудню и вора Обломова, и отправляюсь на прогулку.