— Ну, допустим.
— Но, помня о прежнем нашем соперничестве, мы не можем не думать и о будущем. Тем более что вы, вероятно, не замечая сами, своими будничными недружественными акциями и заявлениями всякого рода чиновников постоянно убеждаете нас в том, что наши отношения очень далеки от нормальных. И как бы радостно ни похлопывали друг друга по плечам руководители наших государств, какие бы радужные пузыри ни пускали политики по поводу всевозможных перспектив нашего взаимодействия, я не сомневаюсь, что это всего лишь лицедейство. И что Америка приложит максимум усилий для того, чтобы удерживать нас в том интересном положении, о котором я упомянул ранее, как можно дольше. Ведь правда?
Джимми усмехнулся.
— Не знаю. Но по логике вещей, да. Чтобы оставаться чемпионом, не обязательно всякий раз драться, можно быть и единственным в своей весовой категории.
— И с этой точки зрения, — подперев скулу большим пальцем, размышлял Володя, — нищими мы вам нравимся куда больше, чем прежде.
Джеймс чуть пожал плечами, мол, не исключено.
Семен Викторович доламывал свои ногти. Очевидно, такой поворот дела его не устраивал. Все с интересом слушали непривычно откровенный разговор достойных друг друга оппонентов. Они немного раскраснелись.
— Джимми, — спросил Володя, — а что вы думаете о китайских реформах? Ведь успехи у Китая более чем внушительные. Вас это не воодушевляет?
— Нет, не особенно. Понимаете, у них все своеобразно, я бы сказал, слишком по-китайски, — коротко рассмеялся он. — И потом их переустройство затронуло не все сферы. Огорчает то, что они не сменили идеологические ориентиры.
— Чего же тут жалеть? Социализм не так уж плох. К тому же китайцы доказали его жизнестойкость.
— Владимир, — подался вперед американец, — пока Китай будет оставаться приверженцем коммунистического учения, противостояние не исчезнет.
— У государств с амбициями всегда найдется повод для разногласий, — возразил Некрасов.
— Это правда, — сказал Джеймс. — Но почему вы уверены, что социализм не плох?
— А вот почему. Социализм — это не просто альтернативная политическая система, а попытка идеалистов создать общество, в котором основа человеческих отношений — бескорыстье. В таком обществе естественны и органичны порядочность, деликатность, щедрость, прямодушие, доброта, то есть все то, что мешает индивиду преуспеть при капитализме. И практика показала, что кое-какие успехи у нас уже были. Если же порой нас и одолевала корысть, то мы стыдились этого и стремились пересилить свою слабость. И в том, что алчность не может быть нормой человеческого сосуществования, идеалисты, несомненно, правы. И в этом отношении данные системы полярны друг другу. Я думаю, что пройдет несколько поколений и люди вернутся к ценностям социализма. Потому что капитализм рано или поздно себя сожрет.
— Любая попытка создать совершенного человека обречена на провал, — заметил Семен Викторович. — Нельзя идти против натуры человеческой.
— Можно и нужно! — решительно возразил ему Некрасов. — Подавить в человеке низость и жадность — это задачка куда сложней, чем вырастить демократию. Потому что в основе большинства процессов, протекающих в обществе, лежат деньги. А деньги питают жадность.
— От неукротимого стремления удовлетворить свои желания избавиться невозможно, — продолжал упорствовать Мохов-старший.
— Не уверен, — задумчиво проговорил Володя. — И согласитесь, научить человека жить заботой об обществе, о своем духовном здоровье — все равно, что научить его летать. А возвести в абсолют его эгоизм, дать волю его алчности и амбициям — значит, оставить его барахтаться в грязи. А для человека это позорно.
Джеймс, выдержав паузу, спросил:
— Вам, что же, нравится и то, что сейчас творится в Белоруссии?
— А что там собственно творится? — прищурился Некрасов.
— Как? Вы не понимаете? — с любопытством посмотрел на него американец. — Там же ни проблеска демократии, и царит настоящий диктаторский произвол. Разве это нормально?
— Демократии там маловато, это верно, — спокойно ответил Володя. — Но вот послушайте о встрече, которая у меня произошла с одним шофером из Могилева не далее, чем девять дней назад. Он возвращался на своем МАЗе из командировки и на денек заехал к старому другу, тоже шоферу. Встретились мы в гараже. Когда я узнал, что он белорус, то попросил его немного рассказать об их жизни. Он говорит мне: «А что? Хорошо живем. У нас не закрылись ни один завод, ни одна фабрика, ни один рудник, не развалился ни один колхоз. Все работает. И дисциплина — не чета вашей. Я приехал в Волгоград по телеграмме за оборудованием и двое суток ждал, пока мне, наконец, отгрузят его. А у нас, если уж договорились, — никаких проволочек. И ни инженер, ни завгар, ни снабженец не уйдет домой, пока на завтра не обеспечит меня работой». Спрашиваю: «А как заработки?» «Отличные, — говорит. — Пожить бы так подольше». Спрашиваю его: «А как у вас насчет свободы, не слишком притесняют?» Говорит: «Знаешь, парень, в ваших газетах правды о нас ни на грош. Демократия — власть народа. А миллионы безработных, беспризорников и бомжей — это, что, не народ? Почему их в России все больше и больше? Кто думает о них? У вас сейчас как в дикой природе: пока ты здоров и молод — ты нужен. А после пятидесяти — балласт. Нет, упаси Бог от такой демократии!»