На Измайловском решил пойти на Варшавский вокзал. Оттуда, считан, уж и вовсе нет поездов. Там-то, может, сыщется местечко! .. Но на одной из Красноармейских завернул, решив дать кругаля по Лермонтовскому проспекту, просто так, мимо дома одного приятеля.
На витрине спортивного магазина каменный манекен варил в новом алюминиевом котелке на бумажном костре концентратный суп, прямо в пачке. Наряженный неладно, будто покойник, он тупо смотрел стеклянными глазами на бадминтононую ракетку с ценником посредине, и я подумал, что вот даже истукан, и тот имеет свой угол, хотя и за стеклом. И я бы согласился жить даже на витрине, лишь бы иметь свой, пусть бумажный костерок...
Форточка была открыта. Из нее выползал в вылинявшее белесое небо жалобный дымок. Я увидел за стеклом седую башку приятеля и вошел в подъезд. Почему-то друг не спал. Он открыл дверь на первый же звяк звонка.
— Ты что бодрствуешь? — удивился я, входя в квартиру.
— А ты?
— Встречаю поезд в пять утра. Вот, из-за мостов переехал с ночи на эту сторону.
— Позвонил бы... Чем болтаться по городу-то. Положил бы я тебя где- нибудь. Вон, на припорожном коврике, например...
— Не хотел беспокоить. Думал — спишь.
— Уснешь тут... Разве что навечно... Чаю?
— Давай.
Он кинул мне встречь шлепанцы, а сам отправился на кухню и там с кем-то заговорил. Говорить, по моим расчетам, он не мог ни с кем. Разве что с самим собой. Но на чеканутого он вроде б не походил. У него ведь и кликуха раньше была "Железный Феликс". Престарелые его родители обитали с ранней весны до зимней осени на даче, в Горелово, и в город почти не приезжали, и он в это время блаженствовал в отдельной квартире, правда, с ограничениями, которые ему вводила, уезжая, мама. Зимой же он ютился в коммуналке, у любовницы, держа свои вещи на двух квартирах. Две бритвы, два помазка, две зубные щетки...
Пройдя следом за ним на кухню, я обнаружил сидящую у окна молодую попсовую девицу. Девица курила сигарету. Она, элегантно стряхнув пепел в горшок с алоэ, сдержанно поздоровалась со мной. Этому я тоже удивился — приятель мой был из прожженных женофобов, и баб всех не то чтобы ненавидел. Хуже. Он их вовсе не воспринимал как людей.
— Тебе индийский или цейлонский?
— Какая разница.— Я присел на свободную табуретку и тоже достал из пачки сигарету.
Девица протянула мне японскую зажигалку и чиркнула ею. Я еще раз глянул на ночную гостью и допер: это была его дочь. Ее я не видел года два, если не больше, и этого времени оказалось достаточно, чтобы из голенастой комсомолки она изловчилась оформиться в симпатичную юную даму.
— А эта что тут делает? — кивнул я на Ирину.
— Сбежала от матери,— горько пояснил друг.
— Как?
— Совсем.
Я перевел глаза на Ирину. Она охотно пояснила:
— С вещами. Навсегда.
— Еще вернешься,— успокоил ее отец.
— Ни за что! — она загасила сигарету и попросила: — Сделай мне еще чаю, пап. Но мне только цейлонский.
— Ладно.
— А что не спите?. — спросил я.
— Так ведь она только в два вернулась с гулянки!
— Мать, наверное, не разрешала поздно возвращаться? — спросил я ее.
— Нет, не поэтому. Я в принципе с ней не схожусь во взглядах на жизнь,— ответила Ирина.
— А что ты ей курить разрешаешь? — спросил я друга.
— Хрен с ней. Пускай. Это ее личное дело.
— Может, пусть еще и пьет, и с мальчиками дремлет? — спросил я с подковыркой.
— Пусть,— серьезно согласился он. — Пусть пьет и с мужиками спит, если ей это нравится.
— Мне пить не нравится,— вставила дочь, закинув ногу на ногу.
— Ну, не пей. Дешевле жить,— сказал отец.— На одну пол-литру неделю спокойно питаться можно. Да и на куреве не грех сэкономить. Ты вон "Космос" куришь. Семьдесят копеек. А это сто грамм сыра, плюс — сто масла и еще французская булка. А от еды проку больше, чем от курева. Или — курила хотя бы "Беломор". Все-таки двадцать пять копеек. Впрочем, все бабы бестолочи. Всех их надо вешать.
— А меня, пап, тоже?
— Тебя-то? Да тебя в первую очередь,— сказал отец.— Только всех за голову, а тебя — за ноги.
— Ну, хоть на этом спасибо.
— Чем вот тебя, такую дылду, кормить, — сказал сокрушенно Железный Феликс.— Кофе пьешь и куришь. А кофе сейчас тоже кусается.
— Как-нибудь перебьемся,— успокоила дочь отца.— Я в пэ-тэ-у пойду.
— Иди лучше в институт.
— Ну, в институт. Как скажешь.
— Только туда надо готовиться.
— Знаю.
Бросив разговаривать с дочерью, налив в чашки чаю, он закурил и пододвинул мне блюдечко с печеньем.