— Мы же не станем зеркала бить и в фонтан нырять. Хватит — не волнуйся.
Но я, тем: не менее, волновался. Дело в том, что друг-приятель был шибко неугомонный человек, каких бы в цивильный город без намордника впускать не следовало. Главное — никакие инструкции и предупреждения на него не действовали.
Мы шли по летнему цветастому проспекту. Хаханов резал духоту воздуха расправленной грудью, на которой трещала по швам чистая розовая рубаха. Возле всеизвестного "Сайгона" (кафетерия при ресторане "Москва") околачивались разные хиппи, панки и прочие лентяи, с виду похожие скорее всего на нищих иностранцев или же — на наших блаженных. Некоторые из них обреченно сидели на паперти этого божьего приюта. Хаханов не мог пройти мимо. Он остановился около них и стал спрашивать, отчего они не стригутся и не моются, и почему они такие чудики. Они посмотрели на него высокомерно, как на идиота. (И правильно!) Но он был настойчив, тогда блаженные встали и стайкой направились в кафе.
— Что ты к ним привязался,— сказал я. — Человек имеет право ходить так, как ему заблагорассудится.
— Человек не имеет никакого права. Человек это право либо зарабатывает, либо берет. Но главное — зарабатывает, понял? — возразил Хаханов.- Постой-ка! — он внезапно притиснулся к лотку с тортами, за которым стоял сытенький холеный мужчинка, весь в фирме, при золотых печатках. — Здорово...— сказал ему Хаханов и свойски подмигнул.
— Здорово,— с усмешкой ответил тот и принялся возиться с коробками.
"Ну-ну,— подумал я.— А что здесь северянин выкинет?"
— Ты что ж это? — спросил Хаханов соболезнующе продавца.— Инвалид, да?
— Почему? — тот рассчитывался с женщиной за торт.
— Или болит что?..
— Ничего не болит. Даже зубы. О!.. Давай, шагай дальше и ширше, не мешай-ка...
— А что же ты, парень, торгуешь? Ведь неудобно же — люди на тебя смотрят.
— Работаю потому что,— огрызнулся продавец.
— Так разве это работа для мужика? — удивился искренне Хаханов.
— Иди-иди дальше. Или помочь тебе — походку продолжить? Вон, сейчас мента позову. Он тебе скорость включит.
— Зови. Я не о милиции. Я думал, что ты просто инвалид... Эх, небось, мечтал мальчишкой в космос, а? Ну, давай — решай, пока не поздно. Поехали со мной! — загорелся он. — Я под Киев сейчас! .. Вот где дела... Или — к нашим, на полярную станцию, ну? ..
Продавец захлопнул в ответ лоток и покатил его по тротуару.
— Ты не сомневайся,— торопился за ним следом Хаханов, хотя я и держал его за локоть.— У нас хорошо выходит. В среднем по шестьсот. А бывает и по тысяче, когда с морозными и коэффициентом!.. Да еще полярки набегут...
— Отвяжись! И у меня бывает не меньше...
— Поздно же будет потом!
Парень почти бежал от него.
— Слушай, действительно! Что ты, как репей прилип,— сказал я ему.
— Дурачок ты,— сокрушенно вздохнул северянин.— Пожалеешь же в старости...
— Не волнуйся — не пожалеет. Пошли дальше. Что ты ко всем подряд пристаешь,— потащил я его в сторону.
— Так жалко ж его. Ты, правда, лучше здешние порядки знаешь.
— Обязательно с тобой в какую-нибудь историю влипнешь... Кончай. Веди себя прилично. А то помнишь — в прошлом году взялся цыганок устраивать в детскую комнату на вокзале.
— И устроил же!
— Так цыгане ж привыкши.— Ну и что? И цыганам пора отвыкать на полу валяться. Сколько же можно! У нас все равны.
— Лучше, конечно, с тобой встречаться на дому... И желательно, на Ямале. Там ты спокойнее.
— Как хочешь, но поужинаем в ресторане... В самом лучшем. Ни разу не бывал в самых лучших.
— Только трудно попасть...
— Врешь, — уверенно сказал он.- Как это трудно попасть в ресторан? Кому захочется есть дороже, чем дешевле? Это у меня как бы последнее желание. Праздник души — получил работу, о которой мечтал!
— Там у многих — праздник души. Порой — ежедневно.
— А я спрошу там.
— Вот этого только не надо!
— Ладно. Но — для тебя.
Он почти сдержал свое слово, и вечер выдался почти без закидонов, если не считать некоторых несущественных мелочей. Прошел сквозь швейцара, выговорив ему, что тот не знает своих обязанностей, что тот обязан радоваться посетителям, а не глядеть на них рублевыми глазами. Оттеснив швейцара, пригласил всех, кто стоял у дверей, войти. Толпа вошла. Швейцар засвистел в милицейский свисток, но было уже поздно.
Мест не оказалось, хотя половина столиков пустовала. Тогда Хаханов принес из какой-то подсобки столик сам. Потом он сманивал официанта ехать с ним в Чернобыль. Пить он не стал вовсе, чем удивил обслугу.