38
В большой комнате брат и его новая жена, при содействии мамы, разбирали покупки, примеряли тряпки. Хаханов тепло поздоровался со всеми, сказал, что идет спать на балкон, и удалился. Я спросил:
— Ну, с урожаем? Видно, хорошо погуляли?
— Да,— согласилась мама. - Только очень уж я намучилась.
— Себе кожан купил, а ей вон — плащишко за триста, — небрежно кинул брат. — Ну и еще кое-чего. Хочешь выпить?
— Нет.
— А теперь спроси меня.
— Тебя и спрашивать не надо,- проворчала новая жена.— Ты всегда хочешь. Тебе хоть родник бей — не оттащишь.
Она повернулась ко мне:
— Мы мать домой отправили с покупками. Борька пошел бриться в парикмахерскую. Мы свидание н а з н а чили. Ждала его, ждала! Два раза милиционер подходил — спрашивал, что я здесь делаю ...
— Конечно! — воскликнул брат.— Они брить там меня напрасно не хотят. У них, оказывается, салон. Пришлось еще и постригаться...
— А где ждала? — насторожился я.
— Ну, где выход из метро, на вокзале. На Невском-то. Только ни где на Невский, а как бы сбоку...
— Так это же коронное место вокзальных трехрублевых проституток!
— Ах ты, паразит! Ты где мне свидание назначил, а?! Ты нарочно это подстроил, мерзавец!.. А я смотрю, две потрепанные шалавы так на меня зло посматривают... Значит, я заместо проститутки там разгуливала?
— Значит.
Она врезала только что купленным чайником брату по башке.
Брат не обратил на удар никакого внимания.
Мама доставала из холодильника коровьи ноги. Видать, купила где-то днем. (Приезжие иногда покупают в Ленинграде удивительные вещи!)— Ты что собираешься? — спросил я.
— Палить ноги стану, а потом холодец заварю.
— Так время-то,— показал я на циферблат.— Два!
— Вот и хорошо. Паленым не будет пахнуть во всем доме, а я еще окно растворю...
— Ну, как хочешь, как хочешь...
Жора лежал с закрытыми глазами. Его маленькая костлявая горбатенькая фигурка вытянулась. Руки у него были сложены на груди. Лицо, окрашенное мертвенным светом белой ночи, было неподвижно. Я вздрогнул. "Не хватало еще Жорку хоронить!". Подкрался к нему и осторожно прислушался. Он не дышал. Потрогал руку — она была словно ледяная. Озноб пробежал у меня по спине, и я кинулся ухом на грудь товарища!..
— Ты чего это? — вытаращил он глаза.
— Да, так... Показалось...
— Ничего...— понял он меня. - Мне недолго осталось. Потерпи.
— Так ты сутки, что ли, проспал? — спросил я, приходя в себя, осваиваясь.
— Нет. Вставал. Ел. Смотрел телевизор.
— А из дому не выходил?
— Нет. Не хочется что-то.
— Ну, ладно. Спи дальше.
Я выглянул в окно, на лоджию. Прямо на бетонном полу, на развернутой газете, спал совсем в плавках Хаханов. Я ужаснулся, отворил дверь и принялся его будить.
— Ну тебя. Отвяжись, — сказал он сонно.- Мне не холодно.
— Ну, все-таки... Хоть пальто возьми...
Он послушно взял какое-то старое пальто, надел его на себя и снова лег. Подсовывая под голову полено, он недовольно проворчал: "Вот только что-то кошки на улице орут со страшной силой... То ли к дождю. То ли гласность почуяли?.. "
Я принялся укладываться в комнате, на полу. Когда я закрыл глаза, из кухни донесся терпкий запах паленой щетины. Я встал, чтобы прикрыть вторую дверь в коридор, но в проходной комнате брат очень оживленно "дарил новой жене любовь". Она благодарно стонала. Я сплюнул и снова лег. Под запах паленой щетины, под стоны новой жены брата думалось о том, где бы найти такой уголок, уголочек и устроиться пожить хотя бы недельку. Живут же люди где-то!
Где вы, люди, ау?!
Проснулся совершенно разбитый в пять утра. Мама спала. Брат с новой женой утомленно спали. Хаханов дрыхнул, раскрыв пасть. Лишь Жора ловил из кастрюли руками ошметки мяса.
— А я вот решил чуток позавтракать,— он нервно выхватил грязную руку из кастрюли, завидев неожиданно меня. В клочковатой его бороде запутались какие-то жилки, застыли капельки говяжьего жира.
Я ничего не сказал, тогда он, в оправдание своих действий, прокашлял:
— Ничего. Мне недолго осталось тянуть... А я ночью пробовал стихи писать. Послушаешь?
— Обойдусь.
— Присоединяйся! — кивнул он на кастрюлю.
— Мерси.
Появился на кухне Хаханов. Он бодро делал физические упражнения. Затем, ухватившись за антресоль, подтянулся на одной руке, потом на другой. С антресоли посыпалась штукатурка. Они с Жорой как бы представляли собой две крайности: один слишком больной, другой — слишком здоровый.