— Какой ещё конец? Что вы всё загадками говорите?
— Разве отец не предупреждал тебя, что ты его место займёшь? Да-а, вижу – не говорил. Ох, Валентин, подложил порося сыну!
«Сумасшедший какой-то. Валить отсюда надо, домой, в город. К чертям собачьим такое наследство», — подумал Кирилл и попятился к калитке. Но Матвей остановил его строгим взглядом и заговорил тихо, почти шёпотом, словно опасался, что кто-то мог подслушать:
— Видно, знал твой старик, что я дождусь, расскажу всё, а сам, значит, не решился. Бог ему судья! Эх… Ну, слушай, паря, может и выдюжишь. Жил тут парень — давно было, до войны ещё. Драка у него вышла с товарищами, да нечестная — в лес заманили, вчетвером избили, да бросили там. Он и утоп в трясине — сил не хватило выбраться, видать, здорово его те четверо отделали-то! Наутро кинулись — не вернулся он в деревню. Пошли, значит, искать, ну, нашли, конечно. Похоронили тайком, там же, в лесу, как собаку — без отпевания, без креста.
— Это, конечно, трагедия. Но при чём тут я? — нетерпеливо спросил Кирилл, морщась от досады на самого себя («Надо было сразу валить отсюда!»)
— Не всё умирает в земле, — старик склонился ниже, всматриваясь в плетение, потом отложил корзину в сторону и, кряхтя, поднялся с крыльца, шагнул к Кире, и его глаза стали бездонными и грустными.
— Он вырвался. Не дух, не призрак. Плоть ходячая. Он не может уйти, пока не признаются те, кто сотворил с ним такое, пока не похоронят по-людски, и пока его место занято.
— Место?
— Да. Место, где он жил когда-то.
— И всё же я не понимаю, причём я-то? Я здесь никогда не был, даже не знал, что у нас тут дом есть! — Кирилл почти кричал, теряя терпение.
— Твой дед был одним из четверых, — осадил Матвей парня. — Дом твоего отца стоит на месте, где жил убитый. Твой отец... он хотел всё исправить, да не вышло. А теперь ты приехал. Ох, зря, паря. Быть беде. Не справишься ты, потому как не веришь.
Кирилл, мозг которого уже просто плавился от рассказа старика, попятился к калитке и побежал к дому, на ходу приговаривая: «Зря! Правильно говоришь, старик! Ну вас всех!...»
***
Кое-как устроившись на старой, с провисшей сеткой, кровати, Кирилл заснул, измученный долгой дорогой и тяжёлыми мыслями. Посреди ночи его разбудил какой-то шум. Шаги. Медленные, грузные, будто кто-то переставлял ноги в полных воды сапогах по сырой земле.
Кирилл посмотрел в окно. В высокой траве у самого крыльца, облитая тусклым лунным светом, стояла высокая фигура. Это был мужчина, но что-то в нём выглядело… неправильным. Кожа свисала с впалых щёк, словно её размеры сильно не совпадали с размером самого лица, губы, расползшиеся в улыбке, открывали голые почерневшие дёсны, а глаза... Да не было никаких глаз! Вместо них были две дыры, глубокие и бездонные, в которых что-то шевелилось.
Фигура пошевелила длинными тонкими пальцами, протягивая руки к Кириллу. В ужасе он отпрянул от окна и забился в самый дальний угол, как малыш, который вдруг чего-то сильно испугался, и теперь уверен, что тут его уж точно не найдут. Кирилл сидел и прислушивался, надеясь услышать, как шаги удаляются от дома. Но тишину ничто не нарушало. Так он и встретил рассвет.
Утром Кирилл, осторожно выбравшись из дома, пробежал к своему внедорожнику, с твёрдым решением — уехать как можно скорее и как можно дальше из проклятой деревни. Кирилл швырнул рюкзак на пассажирское сиденье и, дрожащими пальцами, вставил ключ в замок зажигания. Щёлк! Панель приборов вспыхнула тусклым светом, как будто нехотя просыпаясь, но только на миг. Затем всё погасло. Он попробовал снова и снова, но автомобиль будто умер — ни щелчка стартера, ни фырканья двигателя, ни даже лёгкого гудения — ничего, только глухая тишина, сдавливающая виски. Кирилл выругался, открыл капот, выбираясь наружу, и морща нос — в воздухе витал запах нагретого железа и влажной земли. Кира заглянул под капот и застыл. Провода были вырваны, оголённые жилы были разбросаны, как потроха; некоторые из них были обмотаны мокрой травой, которая уж точно не могла попасть туда случайно. Кирилл попятился, хлопнул капотом и медленно огляделся. В утреннем свете деревня казалась даже мрачнее, чем вечером. Ни дыма из труб, ни звука — пустота, серые дома, укутанные в дымку, как в саван.