Но как ставят палатки, Вася действительно видел однажды в пионерском возрасте, а теперь вспомнил и давал руководящие указания, что, где, куда.
Палатки семь раз разбивали, шесть — сворачивали, перетаскивая их с места на место: то бугорок, то ямка, то к середине покато, то к бокам. А уж сколько того шуму, гаму и споров было, как лучше палатки поставить. Кто кричит — в один ряд, кто — в два, кто — четырехугольником, кто — три по углам, четвертая по центру: штабная. Кое-как замирились на последнем варианте, воткнули в землю древко пионерского знамени с прибитой к нему на один гвоздик картонкой «совхоз Антей», пригодился последний патрон, и одиночный ружейный выстрел прозвучал здесь салютом началу жизни сильнее, чем орудийный залп, потому что кругом только степь, да ветер, да гулкая синева над головой.
Палаток — четыре, и все четыре двадцатиместные, и человек восемьдесят, да вся загвоздка в том, что мужчин — пятьдесят, женщин — тридцать. Хочешь не хочешь, а пришлось одну общую делать.
Анатолий Белопашинцев, директор Белопашинцев, теперь можно уже называть его, лежал в штабной палатке и загибал пальцы, сколько он совершил ошибок и недочетов, не совершив пока еще ничего, относящегося к освоению целинных и залежных земель.
Первая и, пожалуй, самая большая моя ошибка, думал Анатолий, это несоответствие полов. Вопрос, несмотря на всю его пикантность, очень серьезный. Концентрация промышленности, вычитал он недавно, приводит к огромной текучести кадров, потому что в легкой работают женщины, в тяжелой — мужчины, а на молодых предприятиях молодые и трудятся. Молодые. На том мир стоит, и государства и нации появились потому, что молодые паруются. Вот и вынуждена пара пару ездить искать. И некоторые ученые уже высказываются за то, чтобы планировать пропорцию полов как фактор развития экономики страны. Почему он ждал, когда за него ученые спланируют? Сам не мог сообразить? Мог. А вот все надеется на кого-то.
— Ты о чем вздыхаешь лежишь, Толя?
— Это кто? Вы, что ли, спрашиваете, Евлантий Антонович? Да о чем… Никого, кроме нас, нет в палатке? Не получится из меня директора.
— Ну-у-у, скорей уж и не получится.
— Конечно, не получится. Целый совхоз… совхоз! Советское хозяйство вести. А вот вызвали и сказали: назначаетесь директором, Белопашинцев. А директор элементарных десятиместных палаток, две вместо одной двадцатиместной, не догадался взять.
— Из-за этого и переживаешь? Брось. Первый блин комом, говорят.
— Если бы один. А то знаете сколько их уже набралось первых? Вот, считайте: палатки — раз, автобус отпустил, не проверил, все ли здоровы, а трое, оказывается, затемпературили — два, дров или ведро угля не догадался попросить у машиниста, чтобы у костра ребята посидели в первый вечер, — три…
— А костер, кажется, есть.
— Где?
— Вон, смотри, — показал Евлантий Антонович на отсвечивающее органическое оконце палатки.
Костер был. Люди были возле него. Была гитара. А почему он, директор, здесь, а не там, где все?
— Пойдем посидим у дымка, — поднялся Евлантий Антонович.
Анатолию тоже до невозможности хотелось к костру, глотнуть дыму, зажмурить глаза и отвернуться, протягивая на ощупь руки к пламени до тех пор, пока оно не куснет за кончики пальцев, а потом ахнуть и потереть ладонь о ладонь.
Но ведь его сейчас спрашивать начнут, почему не было обещанной горячей пищи, почему нет вагончика, почему нет походной кухни и дров к ней? Дров они, допустим, нашли где-то в степи.
— Ну что ж, Евлантий Антонович, идемте посмотрим, чем наши ребята дышат.
Около костра, будто на групповой фотографии: откуда ни глянь — лица в три яруса. Лежат, сидят, стоят. Ни с какого боку не подступишься. И гитара, бедная, гуляет по кругу, дергают ее, кто может и кто не может. Перепробовали запеть с десяток песен, но общей не нашлось: то мотив трудный, то новая слишком, слов не знает большинство, то эту уже не поют, из моды вышла. Вечных песен нет. Александра Македонского все знают. И что он сказал когда-то, знают, и что сделал, знают, а вот какие песни он пел — неизвестно. И пел ли он вообще. Вечных песен нет, и общих песен нет, как не было и нет одинаковых судеб. Схожих — много. Но люди все равно разные все, и обычаи, законы то есть, по которым жили они до этого, были разные. И причины, по которым что-то, где-то и когда-то совершалось, тоже у всякого времени свои, но какую же постоянную власть и силу над характерами и натурами человеческими имеют земля и хлеб, если сумеют они впоследствии объединить их, организовать и привести к новому, отличному ото всех частных и общих, укладу жизни.