Как бы ни была хороша Башня, как бы мы ни старались, ни сбивались с ног, она оставалась лишь временным жилищем. Один раз приехали люди из газеты. Папа им сказал: «Мы не открыли детский дом, а создали семью». В глубине души мы понимаем, что это неправда, что все-таки мы создали лишь убежище.
Из комнаты девочек я поднялась к отцу. Палец его кружит над клавиатурой в поисках нужной буквы. Я села рядом, подвинула к себе клавиатуру. Между кнопок бегали маленькие жучки. Я начала отвечать тем женихам, которым было неважно следующее: есть ли у их будущей жены родители, ее каста, вера. Я забыла, что мне самой нужен мой жених.
Аафрин
Когда голос с потолка говорил, какой поезд придет, мимо нас ходили ноги. Мне было душно и шумно спать. Мамочка сказала:
– Спи, Аафрин, я буду слушать, когда поезд в Канчипурам.
Мне было скучно спать.
– Что ты возишься, как паук в молоке? – сказала мама взрослым голосом.
Я притворилась, что сплю. Возле головы ходили люди. Пол был твердый, плохой, у него был вонючий запах.
На земле сон приходит сразу, а на полу сон, что гнилая веревка – из-за всего рвался. Сон, что гнилая веревка – так моя бабушка говорила, когда в нашей деревне застревали жаркие ночи и сильно стрекотали цикады.
На станции голос изо всей силы говорил названия разных поездов. Свет на потолке бил в глаза. Поезда стучали вдалеке так грустно, они гудели, как раненые собаки. Было их жалко. Никаких людей больше не осталось, всех увезли. Только мы остались. Поезда уезжали ни с чем и грустили от этого.
Но я радовалась, что мы едем на фабрику. Если бы папа видел, то прикусил бы язык! У нас будут красивые сари и серьги, у нас будут синие штаны, как у городских женщин. Мы приедем в нашу деревню и пойдем по улице такие богатые. Люди скажут: «Ведьмы, как же они разбогатели», а мамочка скажет: «Никаких проблем, я звоню в полицию» – и достанет телефон, в который все городские говорят долго-долго, целый день.
Я немного уснула, и у меня в голове закружились надписи и улицы города, люди, которые торгуют, кричат и ездят на машинах. Целый город засунули ко мне в голову, рельсы, колеса, магазины и пар от чая с молоком, который мы покупали. Потом я захотела в кусты.
– Долго еще до нашего поезда? – и я показала маме мизинец.
– Ади кадавулаэ! Я думала, эта девочка спит, – засмеялась мама. – Иди вон туда, за деревья, – она мне махнула на улицу.
Я запрыгала и подставила руку к уху, будто говорю по телефону. За вокзалом было совсем тихо и темно. Я не боялась, потому что кругом жили люди. В некоторых окнах светили лампы. В городе это не в поле бродить, не зная, то ли демоны придут ночью, то ли леопард. В городе пахнет людьми, едой. Я сходила в туалет и так и сидела. Смотрела, какие красивые окна. Разные занавески: синие, красные, темные в листьях. Смотрела, как торговец спит на двух стульях у лавки, весь кривой, тесный; как по пустой улице прошли два человека на станцию. Потом на небо: даже над городом муж Минакши устроил беспорядок, разбил кувшин, залил все рисовым отваром – осколочки звезд едва видны. Придется ей сегодня опять убирать. На всякий случай я еще раз сходила в туалет. Я вспомнила, что в автобусе это нельзя и, наверное, в поезде тоже.
Когда я поднялась на вокзал, мама заорала:
– Беги, Аафрин, беги, дочка!
Я ничего не поняла сначала. Она дралась и вырывалась, а двое человек крепко держали ее и волочили.
– Мама, – сказала я и хотела плакать.
– Беги, – завопила она, – или я тебя прокляну!
Один человек закрыл ей лицо. Я отступила.
Кто-то из них крикнул непонятное, и голос полетел эхом по пустой станции. Я спрыгнула на рельсы, бросилась к темным вагонам. Сердце мое уже отвыкло от страха и вот снова полетело в глубокий колодец, на дне которого лежит мертвая папина жена. Я залезла под вагон, залезла под следующий и еще проползла. Я видела ноги того человека. Я слышала, как мама опять закричала:
– Беги, убегай далеко, – и голос ее погас, как гаснет залитый водой огонь.
Я проползла под всеми вагонами и побежала на пустую улицу. На станции эти двое что-то кричали друг другу. Потом голос объявил поезд, но я бежала, как сказала мама, и слышала – поезд стучит у меня за спиной, грустный, как печаль. Весь мир умер, только поезд гремел и выл. Было так страшно, что я не могла плакать.
Я оглянулась – никого, забралась в маленькие кудрявые деревья. Там ночевали собаки. Они чуть пошевелились и дальше стали спать. Я лежала с ними и говорила, чтоб не было так страшно: