– Почему вы хотите смотреть некрасивые вещи? – спросила Чарита. Но эти двое ничего не соображали, им нужен был Ноччикупам.
Они дали нам деньги, и мы пошли с Чаритой на рынок. Чарита плыла по рядам, словно в танце, внимательно осматривала каждый овощ, пересыпала крупу тонкими пальцами в железных кольцах.
Все украшения, доступные бедной женщине, были у Чариты: браслеты из железа, пластика, из ниток; звенящие бусы на ногах и шее; жасмин в волосах, перехваченных розовой детской резинкой; серьги в форме капли, усеянной зелеными камешками; лиловое сари в желтых узорах, которое она поправляла внезапным движением. Ее рыжеватая кожа блестела на солнце. Близко посаженные глаза видели сквозь ряды. Она знала, где повернуть, когда остановиться, какие лавки пройти, не оглядываясь. С каждым торговцем она говорила по-особому: и дерзко, и ласково, и наивно, и грубо. Я шла за Чаритой и думала, что обязательно ее нарисую. С маленьким животом, тяжелыми бедрами, нарядную и сверкающую.
Мешки с продуктами торговцы отнесли в моторикшу, он поехал, петляя мимо лавок, обгоняя прохожих, а Чарита сияла и звенела в проеме.
Мы вышли у Башни, я увидела, как осыпается фасад из ракушечника, падает и разбивается о дорогу. Дома мы обнаружили, что девочки собирают школьные сумки, запихивая туда форму, носки, старые юбки.
– Куда это вы, кулати?
– Мы уходим.
– Человек был здесь.
– Сказал, что нас всех убьют, если мы останемся, убьют, как Эсхиту.
– Какой еще человек? Хватит глупости болтать! Эсхита на улице в беду попала, и вы туда же собрались. Доставайте вещи, все помяли. Бабушка где?
– Она ушла в церковь помолиться за мистера.
Девочки обрадовались, что их остановили, идти им не хотелось. Башня больше не защищала нас от чужих.
Вечером папу, который возвращался с работы, окружили незнакомые люди, они кричали и спрашивали что-то. Их лица были темные, как у лесных обезьян. Я увидела, он отводит их по Сандхомхай-роад подальше от дома.
Потом папа долго сидел на полу и ничего не говорил, не ел ужин. Под глазами его лежали круги усталости цвета заросших мидиями лодок. Нервы у папы расшатались, его постоянно вызывали в корпорацию, в полицию, теперь еще газетчики терзали его. Все боялись, что папа потеряет работу из-за этого дела, а я боялась, что сердце его остановится.
Через два дня папа уехал в Бангалор. Он учился там раньше в колледже и хотел просить помощи для приюта у своих сокурсников. Я чувствовала, с каким стыдом он отправляется в эту дорогу, жалость к нему сдавливала сердце и легкие.
Ночами я писала картину для выставки. Я знала, что нельзя брать в руки краски, думая о деньгах – ничего не выйдет. Можно думать об Иисусе, о морских волнах, о любви, запахе песка, о чем угодно, но не о том, что картину купят. Но все-таки я надеялась на выставку, я не могла больше оставаться такой бесполезной в Башне.
Мучаясь разными мыслями, я рисовала старую карусель, золотое солнце. На деревянной лошади – наш Лучик с выражением новорожденного мангуста, чья мать погибла от укуса кобры; за ней – голубое небо, в которое упирается острым куполом прибрежный храм. На картине, я уже видела это, была радость солнечного дня на побережье и печаль брошенного на каруселях ребенка.
Все же в те дни я владела многим счастьем, у меня была любовь. Как только папа вышел из Башни и залез в моторикшу у обочины, город перешел в руки к нам с Климентом Раджем. Бабушка больше не останавливала меня. Она старела с каждым днем вместе с нашим ветхим домом. Может быть, она хотела, чтобы я погуляла немного?
В первый же вечер и потом мы ходили на пляж Марина, как все влюбленные, которых когда-либо сводил Мадрас. Мы поднимались на маяк в старинном лифте, где задумчивый лифтер смотрел в стену, чтобы не смущать нас.
Город под смотровой площадкой маяка тек влажным светом. Палатки торговцев внизу, на пляже, рассыпались, как светлячки. От них струился дымок.
– Пожалуйста. Я должен сказать тебе. Я хочу уехать в Эдинбург, там папины друзья, наша диаспора, художники, дизайнеры. Я хочу познакомиться с ними. Я должен поработать там и поучиться, – заговорил Климент Радж на маяке, и я сначала не поняла, о чем он. – Это на несколько месяцев, пока длится виза, а потом мы опять будем с тобой каждый день.