Теперь-то я уже знаю, что бумажная женщина говорила по-английски, это я нарочно так рассказала, чтоб вы знали – раньше я вообще ничего не понимала. У меня не было образования. Сейчас у меня есть образование, потому что я хожу в школу. Бумажная женщина уехала, и мне стало ее жалко. Почему она ездит туда-сюда одна? Родила бы себе ребенка.
Я стала жить с другими девочками, у нас были Грейс, бабушка и Чарита, утром и вечером был еще Леон. Я обратно стала маленькой, потому что на фабрике мне пришлось быть взрослой, все время работать и думать, как быть каждый день, очень сильно следить, чтоб не рвались нити.
Мне всегда снилась наша деревня, я бегу домой к маме, захожу, а там вдоль стен сидят люди с зашитыми глазами.
Я часто просыпалась мокрой. Мне стелили клеенку на матрас. Раньше я никогда такой не была. Мне стыдно, потому что бабушке, Грейс и Чарите трудно было стирать. Хотя взрослые девочки помогали стирать, и мы сами стирали. Я люблю стирать, меня еще на фабрике старшие девочки научили держать мыло и шоркать.
Меня никто не ругал, в Башне вообще не ругали. Только могли позвать на разговор, Грейс, Леон или бабушка, Чарита никогда. Если позвали на разговор, становилось стыдно, потому что эта жизнь и так легкая: нужно молиться, выполнять учебу, стирать и прибирать. Еще вечером можно посмотреть телевизор. Или девочки поют. Разве это трудная жизнь?
Иногда девочки дрались в комнате за то, кто где будет спать, кто что будет одевать в школу, но редко. Бабушка такое не терпела.
Я любила сидеть одна за большими деревьями, писать в свою тетрадку, вспоминать маму. Играть я не умела. Один раз я сидела в траве, ко мне залез мальчик. Ему столько же лет, сколько и мне. Мы играли, но не так, как играют девочки в какие-то уже придуманные другими игры, а в свое: в город из листьев, в спичечные коробки – у него их целый ящик. И мы складывали дороги. Только с ним я в первый раз играла. Я ничего не говорила, а он все время говорил.
Говорил, что он приехал с бабушкой из другого города, у него такая большая семья, что некоторые живут в одном городе, а другие в другом. Некоторые живут в Башне, а некоторые далеко, за реками и джунглями, за полями риса. Он сказал:
– Я попрошу своего папу и свою маму, мы заберем тебя, ты будешь моей сестрой. Мои мама и папа всегда соглашаются, когда я что-то хочу.
Все были добрыми в Башне, я думала: только бы моя мама поняла, что я здесь. Ее тоже нужно взять в приют, она сама еще маленькая.
Грейс
– Ты должна быть благодарна, Марумурал, из такой нищеты он тебя вытащил. Я прихожу, а свечи снова нет! Неужели так трудно зажечь свечу и поставить в чашу у входа?
– Я же поставила, тетушка.
– Поставила! Во сколько это было? Если не понимаешь часы, так хоть смотри на солнце!
Мой любимый, мой любимый! Я буду любить тебя всегда.
Мой любимый был раковиной, а я была жемчужиной. Мой любимый был стеблем, а я цветком. Но превращаясь, мы не спрятались от времени. Тот человек передал Клименту Раджу визу.
Отец вернулся, я не могла гулять так, как раньше. Если бы мама Климента Раджа позвонила моему отцу, тогда, возможно, мы бы и вышли из сумерек тайны. Но он еще не сказал ей, и фонари на нашей улице оставались потушены.
Я думала: как же он скажет? Да, он тоже происходил из христианской семьи, но они были сиро-малабарскими католиками, потомками бедных рыбаков низких каст, искавших в вере утешения и равенства с остальными. Бедные рыбаки были христианами еще до прибытия португальцев и англичан, Святой апостол Фома крестил их в начале времен. Службы их шли на древнем арамейском диалекте, а индуистские праздники и традиции легко вплетались в повседневность.
Моя же семья – потомками высоких каст, которые крестились, чтоб не потерять власть во времена колонии. Обращенный португальцами, наш род принадлежал римской церкви. Мы придерживались латинского обряда. Что скажет на это его мама? Сможет ли он объяснить ей про меня? «О, не волнуйся, моя мама самый дружелюбный человек в Керале, – смеялся он, – я расскажу ей сразу после возвращения. Сначала я должен наладить свои дела и потом жениться на тебе. Мы будем заниматься магазином отца, кроме ножей мы будем продавать там свои работы. Но я должен съездить в Европу, я хочу узнать, как там все устроено». По поводу своего папы я не переживала. «Папа, ты же сам любишь индуистскую женщину, неприкасаемую женщину. Вспомни, как давно я уже живу на земле, сколько еще я могу ждать?» – вот что я бы сказала ему.