Он вез меня в Башню на своей красной машине. Я рассказала все, что было с тех пор, как Эсхита появилась в Башне, о том, что фонд совсем перестал нам помогать из-за скандала в том приюте. Надеялась, вдруг он расскажет своему мэру.
Я говорила, он слушал, кивал, глядя на дорогу. Казалось, у него нет плеч, руки короткие, а ладони огромные. Из-за большой головы с зачесанными в сторону редкими волосами, бородки, длинных ушей, темной блестящей кожи он напоминал гухьяку – существо из сказок, это слуга бога богатства, который сторожит скрытые в горах сокровища. Говорят, боги-близнецы ашвины, что катят колесницу рассвета, тоже были гухьяки. Он сказал, что матушка назвала его в честь них, Ашвин.
Первые капли муссона падали на стекло, город растекался ночной акварелью. Я вышла у дома и попрощалась, как думала тогда, насовсем. Про картины он забыл, а предложить я не умела.
Я добежала под дождем до Башни. Почувствовала, что город вместе со мной хочет вбежать в ее прямоугольные пещеры, чтоб продлить свою жизнь еще на одну ночь.
На камнях террасы разлились лужи. Девочки прыгали босые в темноте. Выскакивали под распахнутое небо и ловили капли ртом, как лягушки.
– Вам бабушка разрешила? Простудитесь. Побежали в комнату, – крикнула я, и мы понеслись вверх кто быстрей. Дождь хлестал в открытые окна, стучал по лестницам. Штукатурка откалывалась от стен и падала с громким звуком, пачкая ступени. Небесные погонщики гнали бурю, их колесницы загрохотали над Бэем.
Каждый муссон приходит, как в первый раз. За год забываешь его запах и сырость, что отовсюду дует в лицо, залезет в любую щель. Даже сейчас на мраморной кухне я чувствую, как муссон бредет издалека тяжелыми шагами дикого слона. Он покачивает широкие подвесные качели в просторной гостиной, и они тихо скрипят. Я думаю о том, где достать плоды ядовитой церберы, дерева убийц и самоубийц (смешно, у меня все еще есть выбор, к кому из них примкнуть). Говорят, если добавить церберу в еду и хорошенько присыпать специями, вкуса не чувствуется.
– Скользко, осторожнее! – кричала я девочкам. – Птицы!
Мне хотелось поймать их на лету и целовать их холодные мокрые пальчики, просить прощения за то, что мы сделали. Папа искал приюты, договаривался. Мы взяли их и предали, как предавали до этого другие люди.
На площадке у лифта я кружила девочек. Кто-то вывел Зернышко. Она села на корточки и стала ощупывать воду на полу, которая натекла из окон от косого дождя. Нечто блуждало за окном между капель, смотрело, как мы прыгали, танцевали, взявшись за руки в водяной пыльце. Как будто пытаясь отогнать нечто светом, бабушка распахнула дверь.
– Заходите домой, не хватало простыть.
Она совсем постарела и выглядела дряхлой. Рука, перевязанная бинтами, болталась, как что-то чужое. Левой рукой бабушка ничего не могла делать. Глаз, закрываясь, сползал с лица.
– Бабушка, ты зачем встала? – спросила я.
– А что, мне лежать и ждать, пока Господь меня заберет? Пошла проведать кухню.
Я заметила, что раковина неловко наполовину прикрыта газетой. Я быстро поправила газету с размытыми лицами кандидатов, цветными прямоугольниками объявлений.
От грохота пульса спала я плохо. Между явью и сном самолет Климента Раджа взмыл в воздух и мчался, огибая молнии, в холодный город серых замков. Пустой город, по которому катится красный автомобиль.
Дождь стучал по окну, как дикий неприкаянный дух, ветер терзал бамбуковые занавески. Я вышла к девочкам и увидела, что в столовую натекло воды, намокли матрасы, постеленные у балкона. Девочки спали, тихо дышали во сне. Я подняла малышек и потащила к себе на кровать. Ну и тяжелые же они стали! Я положила их так, что мне самой почти не осталось места. Утром я встала с измученным сердцем и не узнала свой город.
У Башни плескалась серая вода. На дороге, как грустное животное, стоял пустой автобус, потоки текли в открытые двери. Люди шли через тугую грязную плоть воды, и она доходила им до бедра, а некоторым до пояса.
Девочки столпились на балконе, зачирикали:
– Мы сегодня в школу не пойдем?
У них должны были начаться тесты.
– Как же вы пойдете? Дорога исчезла.
Они защебетали, засмеялись.
– Уроки будете делать и читать новое сами! – строго сказала я. – Приводите себя в порядок, лохматые, как дикобразы.
Держась за стену свободной рукой, вошла бабушка, оглядела разруху в комнате одним глазом.
– Электричества нет, Чарита не пришла, ума не приложу, что поедим.
Папа позвонил на работу, долго разговаривал в своей комнате, потом вышел и сказал: