А ты, Таил, ты должен был одеваться хорошо, как преподаватель. Мы вырывали из журнала фотографию, шли на рынок и умоляли портного сшить что-то в этом западном духе. Портной качал головой и через долгие дни выдавал нам совсем не то, о чем мы мечтали. Приличные туфли выпускала только «Бата», и все они были одинаковые, весь город ходил в них, черных, тупоносых.
Конечно, у нас не было ни кондиционеров, ни таких мощных вентиляторов, как теперь. В душные ночи мы спали всей семьей, постелив циновки на крыше, любуясь на луну в дымке. Ты незаметно от родителей касался моего запястья.
В сонные летние дни мы играли с соседями в карром, и каждый оттачивал свое умение жульничать. Играли на дороге возле дома, на крылечке, на крыше. Телевизоров тоже ни у кого не было, и мы ходили в чайную, чтобы посмотреть единственный канал «Дордаршан». Он и показывал сначала всего-то пару часов. Мы садились на пол и зачаровано смотрели зернистые черно-белые картинки: народные танцы, новости, передачи о сельском хозяйстве (о первых тракторах, которые стала выпускать наша страна вместо советских). Но «Дордаршан» не передавал ничего о матчах по крикету. О крикете мы узнавали по радио.
Городские реки были полны сверкающей чистой воды. А Бэй? Разве плавало в нем столько отбросов? Мы всегда имели свежую рыбу и не боялись, что она отравлена. Жизнь была медленнее и проще, правда, Таил?
В те годы радость жила в наших сердцах. Мы знали, что значит быть колонизированным народом, мы радовались свободе, первые хозяева страны, пустившиеся в удивительную авантюру. Оптимизм был самым сильным ароматом в воздухе.
Что останется от всего этого? Неужели только белые кости, белый крест на берегу Бэя? Нет, от такой красивой жизни останется наш сын, его внуки и их внуки. Так хочется посмотреть, как разрастется наше с тобой дерево. Жизни так хочется, Таил! Как же ты вообще смог умереть с твоей любовью к миру, к ученикам? Я жить совсем не устала, сколько не дай лет, все будет мало.
Но разве переделаешь все дела? Никогда они не кончатся. Я поняла, что нужно стареть не так, как сейчас стареют: с подтяжками лица и попытками изображать молодых. Нужно стареть, как это делают звезды, листья деревьев, звери: просто. Звезды гаснут, листья становятся почвой, и звери уходят в джунгли, чтоб уснуть.
Скоро встретимся, Таил. Но еще подожди, надо выдать внучку замуж, и тогда уж встретимся. Придешь и возьмешь меня за руку, как раньше на лестнице нашего дома, когда мы шли на воскресную прогулку.
Грейс
Мы думали, город пришлет спасателей, но никого не было. Сумрачная вода окружила Башню. На границе с Бэем морская вода встречалась с городской. Серый и синий цвета медленно смешивались по линии, где еще вчера начинался пляж.
Если не шел дождь, то висела тишина, как внутри колодца. Иногда кричали птицы. Мы выходили на балкон и смотрели в надежде увидеть просвет. Влажная мгла захватила мироздание, от воды шла дымка и не заканчивалась нигде, становясь небом. Островами торчали кроны деревьев. Раз мы увидели, как медленно проплывает мертвая козочка.
Внезапно с неба выливался новый тяжелый поток. Начинал долбить по стенам, окнам, крыше, откалывая от Башни куски. Тесный двор-колодец, в который выходили окна кухонь, наполнился дождем. Окна первых этажей исчезли, над ними плавали ветки и листья.
На лестнице горько плакала женщина:
– Все погибло, погибло. Только и остался кастовый сертификат на сына.
– Хватит убиваться, – уговаривала ее бабушка, – сойдет вода, все починим, отчистим. Пойдем в дом.
Папа позвал соседей в комнату с диваном в его части нашей расколотой квартиры, «мамину комнату». Люди приходили и просто сидели. Мы не могли сделать даже чаю, электричества не было. Скоро все захотели есть. Мы достали сухую вермишель и грызли ее. Один из соседей рассказывал, как добирался вчера домой.
– Шеф распустил нас: «Разъезжайтесь, – говорит, – пока не поздно». Я сел в автобус. Сначала автобус ехал, и я думал – вернусь без проблем. Не тут-то было, встряли в пробку. Уже пора было обедать, а я еще не обедал! Я вышел из автобуса и пошел искать, что поесть. Все магазины и чайные закрылись как один, даже стакана чая не купишь.
Другие соседи молчали, история их не очень интересовала. У всех сердце болело по затопленным на нижнем этаже вещам, разрушенным квартирам. А рассказчик не замечал этого, но говорил негромко, будто самому себе.
– Так вот иду я уже без ботинок, конечно. У меня очень хорошие ботинки, еще не хватало их испортить, я их снял и положил в портфель. Я все искал, где же пообедать, наконец нашел магазинчик, взял чипсы, печенье, у них еще было чапати, уже остывшее, но еще свежее.