Янтарные глаза Феникса немного расширились, когда он заметил меня, и тут же сузились от разлившейся похабной улыбки. Сердце заколотилось чаще, губы обожгло теплом. Его уверенность и игривость притягивали меня, как магнит.
Смех и музыка вокруг померкли — осталось только то, что между нами. Его внимание окутывало, как тёплый плед из колючей шерсти, и когда взгляды сцепились, мир замер. Его глаза, прикованные ко мне, говорили: "Я здесь, и ты знаешь, зачем". Внутри разгорелось пламя — не светлое, а тёмное, жадное.
— Апельсинки для апельсинки, — весело хмыкнул Никс, ставя мне на колени тарелку с нарезкой.
Мои губы коснулись его щеки — мимолетно, но достаточно, чтобы почувствовать, как напряглись мышцы под гладкой кожей. Опасная игра, — прошептал внутренний голос, но его низкий, хриплый смех заглушил всё. Мелочь, но глаза загорелись — искрой, что могла спалить лес. Я следила за ним, даже когда он втянул Валери в шутливый разговор, на который она реагировала с притворной злостью, брови сдвинуты, но губы дрожали от улыбки.
Я протянула дольку через плечо Мэддоксу, прямо к его губам. Никс расхохотался, как безумец, откинувшись на стуле, едва не падая. Вэл смущённо била его по плечу, обзывая дураком, её щёки пылали. Атмосфера — лёгкая, радостная — наполняла душу, пока вдруг что-то мокрое и горячее не накрыло мои пальцы, посылая табун мурашек по телу, от кончиков ногтей до позвоночника.
Я обернулась к нему — Мэддокс сидел передо мной, с игривой улыбкой, что таила зубы. Он съел апельсин прямо из рук, а потом облизал пальцы — медленно, влажный язык скользнул по подушечкам, горячее дыхание обожгло кожу. Я замерла, каждая клетка натянулась, как тетива лука перед выстрелом. Заворожённо следила, не в силах отвести глаз, пока он не закончил, легко прикусив нежную кожу между указательным и большим пальцем — не больно, но с намёком, что могло стать болью.
— Ну, и что ты делаешь? — шепнула я с робкой улыбкой, опираясь подбородком на ладонь, не веря, но желая верить. Мир сузился до его острых клыков на моей коже и капли сока, стекающей по запястью, как слеза — или кровь.
— Пытаюсь тебя съесть...
Глава 30. Мэддокс
Это был бесподобный вид — греховный, гипнотизирующий, способный свести с ума любого, кто посмеет взглянуть.
Пламя костра отражалось в её каштаново-рыжих волосах, собранных в небрежный пучок. Они полыхали, создавая ореол, который делал её похожей на падшего ангела, сошедшего в наш тёмный мир. Те зелёные глаза, что я любил до безумия, блестели под влиянием огня — синтез цветов, что жёг душу, но ещё ярче сиял блеск, который зажёг я сам, своими руками, своими касаниями. Её бледная кожа окрасилась тёплым оттенком, отражая свет, но под ним таилась бледность, что напоминала о шрамах — невидимых, но вечных.
Чёрт, она всё ещё была в этом безумно сексуальном купальнике, что обрисовывал каждую кривую, каждую линию, и я еле сдерживался, чтобы не дёрнуть за те проклятые нитки. Не для того, чтобы взять её здесь и сейчас — хотя мысли эти жгли мозг, как кислота, — а чтобы вкусить её злость, ту вспышку ярости, что всегда завораживала меня. Каждый раз это было как удар током: её гнев подпитывал мою тьму, а моя — её.
Она была завораживающей...
Особенно в моей чёрной толстовке, которая на её хрупком теле смотрелась как мешковатое платье — если бы эта непослушная девчонка соизволила её застегнуть. Но она не сделала, и это было её вызовом, её способом дразнить меня, зная, что я не устою.
Мы смотрели друг на друга долго — слишком долго, — разглядывая то, что всегда игнорировали или нарочно прятали в тени. Она лишилась воздуха, когда моя ладонь скользнула по её лодыжке, поднялась выше, оставляя след жара, и спустилась обратно. И снова — выше, медленнее, настойчивее. С каждым касанием её тело отзывалось: под светом пламени черты лица обострились, шея дёрнулась в судорожном глотке, грудь вздымалась чаще, глубже, зубы впились в розовые губы, оставляя следы. От неё веяло возбуждением — густым, приторным ароматом, что проникал в кровь, и будь я проклят, если мой член не отреагировал, напрягаясь до боли.
Её тонкие, прохладные пальцы коснулись моей щеки подушечками — лёгко, но это было как удар кнутом. В тот миг — как бы слащаво это ни звучало — мир вокруг нас замер, сердце застыло, а внутри разгорелся пожар, что грозил спалить нас обоих. Её пальцы скользнули к правой брови, рассечённой шрамом — тем, что я заработал в подвале, когда один из ублюдков махнул ножом, пытаясь сопротивляться. Он был ничтожеством, и шрам скрывался под волосами, чем Никс порой пользовался в режиме инкогнито. Я был ходячим напоминанием о её аде — о том, через что она прошла. И я бы сам себя уничтожил, чтобы освободить её от этого, если бы не знал: я причиню ей ещё больше боли...