Ее смех накрыл все мое существование нереальным теплом. Кто бы мог подумать, что все обернется подобным образом?
Лунный свет струился по ее щеке, превращая веснушки в созвездия, которые я готов был изучать всю ночь. Ее вопрос повис в воздухе, острый как лезвие:
— Ты точно не хочешь остаться с остальными?
Голос Джиселлы дрогнул — неуверенность, редкая для неё. Я закашлялся, будто она вонзила клинок в грудь, а не прошептала слова. Ее пальцы отпустили мою ладонь, оставив на коже жгучий след.
— Ой, ты в порядке? — её ладонь легла на спину, костяшки постучали — эхо в рёбрах. Я закрыл глаза, представляя, как эти руки рвут меня на части, собирают заново — в своего монстра.
Мне не хватало её руки в моей — как воздуха в лёгких. Её глаза в лунном свете — озёрная гладь, отражающая тени деревьев, и меня убивало, какие сравнения лезли в голову. Это Никс любил литературу, не я. Но она...
— Я скажу это один раз, так что запомни, — мои ладони накрыли её щёки, тёплые от костра, но под ними — холод её страхов. — Я весь твой. Мне не нужны вечеринки без тебя. Никс — тусовщик.
— Это разве не смахивает на зависимость? — усмехнулась она, пытаясь пошутить, но в глазах — тень.
— Да, — выдохнул я, прижимая её лоб к своему. Ее ресницы дрожали, отбрасывая тени на скулы, а глаза увеличились, — Да, я зависим от тебя. Безумно и бесповоротно. Есть только ты. Всегда была только ты. С тех пор как спасла меня.
— Придурок, чего так долго тянул? — рассмеялась она, отстраняясь, но не отталкивая.
Мое сердце исполняло такие акробатические трюки, что любой циркач позавидовал бы. Я сам не понимал, как слова о чувствах вырвались из меня, но ее ответ. Он убивал меня.
— Я был придурком, — моя ладонь обвила её, мы пошли дальше. — Никс был первым? — Её глаза сузились, разглядывая меня.
Она наклонила голову в своей детской манере, и луна заиграла в ее волосах — серебряные нити на алом бархате. Я готов был рвать и метать от того, какой красивой она сейчас была.
— Это соревнование?
— Значит, да?
— Ой, — раздражённо прошептала девушку, хмурясь, и я не мог не заметить, как ее губы скривились в недовольной гримасе.
— Что такое?
— Кажется, меня комар за попу укусил, — произнесла Джиселла, и в этот момент я не смог сдержать громкого смеха. Ее недовольный тон, смешанный с игривостью, был слишком забавным. Она тоже засмеялась, пихая меня в плечо, и этот смех наполнил воздух теплом.
— Я могу отсосать, чтобы не чесалось.
— Себе отсоси, придурок, — язвительно отозвалась она, толкая меня снова — на этот раз с силой, что отдавалась в костях, и поспешила к домику, дразня, убегая. Её шаги — лёгкие, но быстрые — эхом отдавались в темноте, волосы развевались, как пламя в ветре, а луна отбрасывала её тень, длинную и манящую, словно приглашение в игру, где ставка — всё.
О, эта погоня... Она знала, что разжигает во мне зверя.
Ночь сомкнулась вокруг нас, деревья шептали секреты, ветер нёс запах озера и дыма от костра — далёкого, забытого. Я стоял мгновение, давая ей фору, чувствуя, как кровь пульсирует в венах, адреналин хлещет, как яд. Её фигура мелькала в лунном свете — хрупкая, но неуловимая, как тень, что ускользает от пальцев. Она оглянулась через плечо, глаза блестели вызовом, губы изогнулись в улыбке — той, что говорила: "Догони, если сможешь. Владей, если осмелишься."
Мои мышцы напряглись, как пружина перед прыжком. Я сорвался с места — не бегом, а преследованием, шаги тяжёлые, но бесшумные, как у хищника в лесу. Воздух стал густым, пропитанным её ароматом — сладким, смешанным с солью кожи и возбуждением. Она ускорила шаг, смех сорвался с её губ — серебристый, дразнящий, эхом отдающийся в моей груди. Сердце колотилось, не от усталости, а от голода: хотел поймать, прижать, сломать сопротивление, чтобы она сдалась — добровольно, но с борьбой.
Расстояние таяло. Она почти добежала до домика, рука потянулась к двери, но я был быстрее — тень, что настигает добычу. Всего пара шагов, и я прижал её к деревянной двери, тело вдавилось в её, руки по обе стороны от головы, запирая в клетку из моих рук. Дыхание сбилось — её, моё, сплетённое в одно. Она повернулась в моих объятиях с озорной улыбкой, грудь вздымалась, глаза горели — не страхом, а тем же огнём, что жёг меня. Блядь, как мне нравилось, что она перенимает мою мимику и жесты — зеркало моей тьмы, отражение моего безумия.
— Нет, — я вздёрнул бровь, требуя объяснений её внезапной реплике, — Никс ещё не признался мне. Не думаю, что услышу скоро что-то подобное от него, — тоскливая улыбка на её лице разожгла во мне ярость — захотелось надрать задницу близнецу, чтобы он понял, как близко к краю мы все. — Ты был первым.