Вдруг он схватил меня за бедра, его руки болезненно сжали кожу, и я почувствовала, как внутри меня вспыхнуло пламя. Его рычание было полным страсти и напряжения, словно он предупреждал меня не провоцировать его дальше. Но это было восхитительно. Улыбка расползлась по лицу.
Вот она, всеми любимая Джиселла Виннер — девушка, что боится мужчин и их прикосновений, но не дрогнет, когда один из самых опасных рычит и злится. Парадокс, не так ли?
Его ладонь скользнула на мою ягодицу, вторая рука обвила шею, не нежно, а властно, сжимая ровно настолько, чтобы дыхание стало прерывистым, чтобы лёгкое удушье смешалось с возбуждением, заставляя тело дрожать от смеси страха и желания. Он притянул меня к своей груди — твёрдой, горячей — и наши губы слились в поцелуе, полном жара, что опалял кожу, плавил разум, превращая мысли в расплавленный воск.
— Раз ты у нас такая своевольная, Mia Rovina, — выдохнул Мэдс, отрываясь от моих губ, чтобы покрыть шею поцелуями — жадными, с прикусами, что оставляли красные следы зубов на коже, — Будешь слушаться меня?
Его голос — низкий рык, полный угрозы и обещания, — заставил меня задохнуться, когда он нашёл пульсирующую жилку на шее и прикусил её сильнее, чем раньше, впиваясь клыками, как хищник в добычу. Боль пронзила, но она была сладкой, опьяняющей, разливающейся по венам, как яд, что будит не смерть, а жизнь — яркую, пульсирующую.
Я была готова — вся, до последней клетки. Плавки пропитались влагой, которую можно было выжимать, как свидетельство моей капитуляции. Узел внизу живота затянулся туго, грозя разорваться в любой миг, высвободив волну экстаза. Я отчаянно закивала, соглашаясь на любые условия — на цепи, на приказы, на боль, что он подарит. Лишь бы с ним. Лишь бы сейчас, в этой тьме, где наша одержимость сплеталась в одно.
Какая-то паранойя настигла меня...
— Садись на моё лицо, — приказал он, голос холодный, как сталь клинка, чёткий, без права на отступление или сомнение. Я замерла, чувствуя, как воздух в комнате сгустился.
— Что? — опешила я, уставившись на него расширенными глазами, словно эти слова — похабные, запретные — могли быть галлюцинацией, рождённой в жару.
— Ты слышала, — проворчал он недовольно, с рыком, отталкивая меня слегка, но его ладони оставили на коже жгучий след — ожог, что пульсировал, возбуждая ещё сильнее, превращая боль в ласки.
Смущенная, но такая разгорячённая, я поползла до другого изголовья кровати. Каждый сантиметр простыни под коленями жёг кожу. Его глаза преследовали меня — бесстыдные, ореховые, полные тёмной похоти, что видела насквозь, раздевая душу. Когда я перекинула ногу через его голову, в горле застрял ком — смесь стыда и дикого, запретного восторга. Он смотрел.Смотрел так, будто видел насквозь — через ткань плавков, через дрожь в бёдрах.
Я стояла на коленях, полностью залитая румянцем, дрожащая от возбуждения и желания, а эти бесстыдные ореховые глаза лишь подстрекали меня на дальнейшие действия. Множество беспокойных мыслей вихрем пронеслось в голове — о грехе, о падении, о том, как боль станет нашим спасением, — но я не смогла ухватить ни одну, утонув в его взгляде.
Его пальцы впились в мои бёдра, стальные тиски. Рывок — и я рухнула на него, вскрикнув от внезапности, когда его губы прижались к тонкой преграде ткани. Дыхание сквозь материю — горячее, влажное, как пар из преисподней — заставило меня выгнуться, словно от удара током, тело изогнулось дугой, требуя больше.
— Мэдс... — имя рассыпалось стоном, хриплым и отчаянным, когда его язык выписал по мокрой ткани похабный иероглиф — медленный, дразнящий, с прикусом ткани, что добавлял боли, усиливая наслаждение.
Он продолжал удерживать меня на себе, позволяя моим хаотичным движениям танцевать вокруг него — бедра дёргались инстинктивно, ища ритм в этой тьме. Его тёплые пальцы отодвинули плавки в сторону — грубо, без церемоний, — и я не смогла сдержать стон, вырвавшийся из глубины души, когда прикосновение стало смелым, обнажающим. Его горячий язык обжигал кожу, впиваясь глубже, лишая рассудка, погружая в вихрь наслаждения — он кусал нежно, но с силой, оставляя следы, что пульсировали болью, смешанной с экстазом. Я была готова кончить... не могла больше терпеть эту сладкую муку, теряясь в волнах страсти, что накрывали с головой.
Дверь с грохотом врезалась в стену, эхом отозвавшись в комнате, как выстрел в тишине ночи, и холодная стальная змейка страха пробежала по моей спине — от затылка до копчика, заставляя кожу покрыться мурашками, а сердце сжаться в комок. Я сидела лицом к входу, идеальной мишенью для любого, кто мог бы ворваться с тьмой за спиной, и эта мысль — параноидальная, рождённая из глубин моей души — кольнула острее ножа. Почему я подумала о нападении? Потому что разум мой помутился от удовольствия, рассеянный, как дым? Потому что Мэддокс, поглощённый моим "поеданием", не смог бы мгновенно выхватить пистолет из-под подушки? Или потому что в воздухе витало предчувствие, что грядёт нечто поистине страшное, способное разорвать нашу хрупкую идиллию?