Но я успокоилась — или попыталась, — заметив родные карие глаза, блуждающие по моему разгорячённому телу. Развратная картина, что разворачивалась перед ним: я в одном лишь бикини — тонком, пропитанном потом и желанием, — сидела на лице его брата, красная от смущения, чувствуя, как волна стыда и возбуждения одновременно прокатывается по коже, заставляя соски затвердеть, а между бёдер — пульсировать жаром. В голове не укладывалось, когда и как Мэддокс успел стянуть с меня кофту — наверное, в порыве, когда его руки скользили по моему телу, оставляя следы жара и синяков. В глазах Никса отражались боль и обида, скрытые за пеленой притворного веселья, как маска, что трещит по швам, а его губы искривились в похабной ухмылке — фальшивой, не дотягивающейся до глаз, где таилась невыразимая тоска, рвущая душу.
— Ох, так я вам помешал, — его голос дрогнул, притворно-сладкий. У меня щемило сердце от этого зрелища, — Что ж, мне не жаль...
— Никс... — мой голос сбился на стон, хриплый и отчаянный, когда Мэддокс продолжил свои ласки — его язык скользнул глубже, обжигая чувствительную плоть, заставляя бёдра задрожать, а внутри — сжаться в предвкушении оргазма, что нарастал, как буря, разрывая меня на части. Тело отреагировало мгновенно: влага хлынула сильнее, пропитывая его губы, кожа покрылась потом, а сердце заколотилось, эхом отдаваясь в ушах, как барабан войны.
— Что за херню ты там несёшь? — проворчал старший близнец, слегка приподнимая мои бёдра — его пальцы впились глубже, оставляя новые синяки, что жгли сладко, усиливая возбуждение, — Зайди уже и закрой за собой дверь.
В его тоне слышится раздражение, но в то же время я улавливаю нотки заботы. Волнение хлестнуло по венам, смешиваясь с желанием, и несмотря на смущение я не могла отвести взгляд от лица Никса, где тоска боролась с голодом.
Феникс сделал, как велел брат, но не решился подойти ближе — просто стоял, пожирая глазами эту сцену, его зрачки расширились в полумраке, темнея от желания присоединиться, стать частью этого вихря. Но он ждал — моего одобрения, приглашения.
Когда я, наконец, кивнула ему, его лицо озарилось тёмной решимостью, глаза загорелись. Он рванулся к кровати, сбрасывая футболку и шорты в порыве — грубом, отчаянном, обнажая тело, пропитанное потом и возбуждением. Я не смогла сдержать смеха от его несдержанности, но он быстро перешёл в стон, когда чёртовски изворотливый язык Мэддокса скользнул по клитору, обжигая, заставляя тело выгнуться, бёдра сжаться вокруг его головы.
— Я не смог, — теплые руки Никса обхватили мое лицо, — Прости, прости, — продолжал он, усыпая меня миллионом поцелуев, словно пытался запечатлеть каждый миг.
Мой мозг, запутанный в эмоциях, едва улавливал смысл — он не смог быть без меня, на той вечеринке, в толпе чужих.
— Я не изменник. Я весь твой. Только твой. Для меня есть только ты. И я не могу быть в том сборище без тебя.
Моё сердце бешено стучало от этого своеобразного признания — тёмного, одержимого, пропитанного тоской, что рвала душу. Я не в силах была сдержать смех — трепетный, хриплый, — но он задохнулся, когда Мэддокс резко приподнял меня, бросив взгляд на часы, его дыхание обожгло кожу между бёдер, заставляя тело задрожать, влагу хлынуть сильнее.
— Тебя хватило на полчаса, — его голос — с лёгким раздражением, но заботой, как клинок в бархате, — Придурок.
Я рассмеялась, ощущая, как напряжение в воздухе немного рассеивается. В этот момент все кажется таким простым и настоящим.
Никс выглядел словно побитый, потерянный маленький щенок, и я была не в силах отвернуться от него. Да и, честно, не хотела. Эти парни — они мои. Оба.
Все еще безумно счастливая от такого признания,от того, что Никс отказался от вечеринки, от чужих тел и фальшивого веселья ради меня, я раскрыла ему руки для объятий, приглашая в свой хаос. Вот только наивной была здесь только я, поедаемая близнецами Массерия, их тьмой, их голодом. Парень не то что не обнял меня, даже не подумал об этом — его глаза, карие омуты, полные ревности и желания, вспыхнули хищным блеском.