На третий раунд Мэддокс двинул брата локтем. Тело Феникса глухо шлёпнулось на край кровати, а его смех — низкий, с примесью вызова — разлился по комнате. Я даже не успела вдохнуть, как руки Мэдса, твёрдые и властные, впились в мои бёдра, пригвоздив к лицу Никса. Феникс не стал ждать приглашения. Его язык врезался в меня, точный, безжалостный, выжигающий все мысли. Его опыт сводил меня с ума.
— Не сопротивляйся, Джи, — прорычал он из-под меня, вибрация его голоса прошла по лону, усиливая ощущения, его руки сжали мои ягодицы, пальцы впились, оставляя следы, что жгли сладко.
Я совсем не смыслила во всех этих позах и порядках, но все же наклонилась вперед, к Мэдсу. Его член упёрся мне в губы — горячий, солёный. Я обхватила его, пытаясь следовать наставлениям Никса. Он застонал, и звук этот вибрировал у меня во рту.
Когда кончил Мэддокс, я чуть не задохнулась — его семя хлынуло, горькое, но он вытащил себя в последний момент, оставив след на моих губах. Феникс же довёл меня до края так резко, что я вцепилась в простыни, тело конвульсировало, оргазм разорвал на части, оставляя дрожь в мышцах, слёзы в глазах.
А в следующий раз этому младшему придурку пришло в голову войти вместе — двойное проникновение, без спроса, в порыве тёмной похоти, что граничила с безумием. Он просто не спрашивая попытался влезть, когда во мне был Мэддокс — его глаза загорелись пустым блеском, полным химически-резкого безумия, рождённого из их семейной тьмы.
***
Мэддокс лежал подо мной, и его тело, твёрдое, как могильная плита, служило мне единственной опорой в этом хаосе. Мы были сплетены в узел из пота, страсти и нашей общей, густой тьмы. Его член, глубоко внутри меня, двигался с неумолимым ритмом, заставляя моё тело дрожать, а мышцы сжиматься в сладкой, почти невыносимой муке. Я упиралась ладонями в его мощную грудь, чувствуя, как под влажной кожей бешено колотится его сердце — так же неистово, как и моё.
Воспоминание нахлынуло яркой вспышкой: ринг, запах резины и железа, я сверху, торжествующая. Но тогда это была игра, вызов равных. Теперь же он заполнял меня не просто физически — он проникал в самую суть, вытесняя мысли, оставляя только голые инстинкты.
И в этот момент мир перевернулся.
Феникс возник за моей спиной, как тень. Его пальцы обхватили мои запястья — не нежно, как раньше, а жестко, как стальные кандалы. Он сжал их до боли, до хруста, и кровь мгновенно запульсировала в висках. Резким, грубым движением он толкнул меня вперёд, к изголовью кровати.
Я рухнула на Мэддокса. Моя грудь впечаталась в его торс, выбивая из нас обоих воздух. От смены позы его член вошёл глубже, ударив в самую чувствительную точку, и я судорожно выдохнула, не в силах сдержать стон. Мои слёзы, горячие и солёные, сорвались с ресниц и упали прямо на лицо Мэддокса, смешиваясь с его потом. Он моргнул, глядя на меня снизу вверх потемневшими, затуманенными глазами, в которых на секунду мелькнуло непонимание.
Феникс навис надо мной. Я чувствовала жар его тела спиной, чувствовала его возбуждение, граничащее с безумием.
— Расслабься, апельсинка, — прошипел он мне в ухо.
Его голос был чужим. Хриплым, пропитанным дурманом и похотью. Он прижался губами к моей шее и укусил — больно, до крови, оставляя метку собственности. Этот укус послал импульс вниз, заставляя меня сжаться ещё сильнее, но не от желания, а от инстинктивного страха.
Он попытался войти.
Его член, горячий и твёрдый, упёрся в меня сзади, пытаясь втиснуться рядом с братом. Он давил, не обращая внимания на то, что моё тело не было готово. Я почувствовала, как меня растягивает — неестественно, страшно. Это было не удовольствие. Это было насилие над природой моего тела.
— Нет... — прохрипела я, но он толкнул сильнее.
Резкая, ослепительная боль пронзила меня, словно раскаленный нож. Я почувствовала, как ткани натягиваются до предела и рвутся. Это была сухая, жгучая агония разрыва. Мои мышцы спазмировали в паническом протесте, пытаясь вытолкнуть вторжение, но Феникс был неумолим.
Я закричала.
Это был не крик страсти. Это был вопль животного ужаса и боли. Крик той четырнадцатилетней девочки, которую ломали в подвале. Феникс знал это. Он знал каждый мой шрам, каждый мой кошмар. И всё же он продолжал.