Страх, липкий и древний, обвил сердце щупальцами. Я была сломана. И они — те, кого я любила больше жизни, — стали моими палачами.
Дверь приоткрылась с тихим, болезненным вздохом, словно сама комната задержала дыхание, не решаясь впустить его в мою хрупкую крепость.
Мэддокс замер на пороге. Его силуэт, обычно такой же неумолимый, как тень надвигающейся бури, теперь дрогнул в полумраке. Он стоял там, огромный и сломленный, будто боялся, что один неосторожный шаг разобьёт меня, как тонкий хрусталь под армейским сапогом.
Его глаза, всегда полные огня, способного сжечь города, теперь тлели тревогой — глубокой, тёмной бездной, где таилась его собственная, невыразимая боль. Он смотрел на меня, сидящую в остывшей воде, обхватившую колени как единственный щит от мира. В его взгляде мелькнула та самая одержимость, которую он всегда прятал под маской ледяного контроля: страх потерять меня, сломать окончательно, растворить в своей тьме без остатка.
Я не шевельнулась. Тело, всё ещё вибрирующее от эха боли, застыло в холодной воде. Кожа покрылась мурашками, как от прикосновения призрака. Внутри меня страх шевелился, липкий и холодный, смешиваясь с фантомным теплом воспоминаний о его нежности. Дрожь пробирала до костей, заставляя мышцы сжиматься в спазмах, а дыхание — прерываться.
— Джи… — его голос, всегда звучавший как приказ — твёрдый, властный, — теперь был тихим, как шелест сухих листьев в ночном лесу. Он был полон той хрупкости, которую Мэддокс Массерия никогда не показывал миру.
Он быстро, но плавно преодолел разделяющее нас расстояние и опустился на колени у ванны. Медленно, с той контролируемой силой, что заставляла его тело дрожать от напряжения. Его руки, способные рвать и ломать, теперь висели в воздухе, не решаясь коснуться меня. Сбитые костяшки все еще кровоточили.
«Посмотри на меня», — хотел он сказать. Я видела это в напряжении его челюсти, во вспышке собственнической одержимости в глазах. Но слова смягчились, сломались на полпути, превратившись в мольбу:
— Взгляни на меня... пожалуйста.
Я подняла глаза — медленно, через силу, чувствуя, как солёная вода жжет веки. Я встретила его взгляд: в ореховых глубинах тонула вина, смешанная с той тёмной любовью, что граничила с безумием. Он боялся себя — своего внутреннего зверя, что мог разорвать нас обоих. Эта одержимость, которую он сдерживал из последних сил, делала его уязвимым, почти человеческим.
Его пальцы коснулись моей щеки — нежно, как прикосновение ветра, смахивая слезу. Но в этом жесте таилась отчаянная просьба: «Не бойся меня. Не уходи».
— Прости, — выдохнул он.
Это слово прозвучало как звон разорванных цепей. Как признание, что он взваливает на себя всю нашу тьму. Не "прости меня", не "прости его" — просто "прости". Он брал вину за всю эту ночь, за всю нашу изломанную связь, что балансировала на краю пропасти.
Мэддокс потянулся к крану. Его движения были осторожными, как у сапера, обезвреживающего бомбу. Он добавил горячей воды. Пар поднялся белыми клубами, окутывая нас влажным теплом, создавая иллюзию убежища.
Потом, не спрашивая словами, но ища разрешения в моих глазах, он перешагнул через бортик. Вода выплеснулась на пол, но ему было плевать.
Это слово прозвучало как звон разорванных цепей. Как признание, что он взваливает на себя всю нашу тьму. Не "прости меня", не "прости его" — просто "прости". Он брал вину за всю эту ночь, за всю нашу изломанную связь, что балансировала на краю пропасти.
Мэддокс потянулся к крану. Его движения были осторожными, как у сапера, обезвреживающего бомбу. Он добавил горячей воды. Пар поднялся белыми клубами, окутывая нас влажным теплом, создавая иллюзию убежища.
Потом, не спрашивая словами, но ища разрешения в моих глазах, он перешагнул через бортик. Вода выплеснулась на пол, но ему было плевать.
Мы молчали, и время растянулось в этой тишине, прерываемой только плеском воды и нашим дыханием, что синхронизировалось, как биение двух сердец в одной тьме.
Его ладони медленно, гипнотически гладили мои руки — от запястий к плечам, восстанавливая кровоток, разгоняя холод, что сковал вены. Его губы рисовали невидимые узоры на моей шее — не страстные, а успокаивающие, как шепот древнего заклинания, отгоняющего демонов. Как обещание: «Я здесь. Я не уйду. Я держу тебя». Каждое касание было актом искупления — нежным, но полным той внутренней силы, что делала его моим единственным якорем в шторме.
— Он… он сошел с ума, — наконец выдохнула я, и голос предательски дрогнул, ломаясь на осколки.
— Знаю, — прервал он тихо, но твёрдо. Его пальцы сжали мои так крепко, будто пытались склеить меня заново. — Это больше не повторится. Клянусь, Mia Rovina. Я не позволю ему... или себе... сломать тебя. Ты — наша, но не для боли. Не для этого.