Его голос дрогнул на миг — редкая трещина в броне, где одержимость боролась со страхом напугать меня. Он прижал губы к изгибу моей шеи, целуя нежно, но с той немой мольбой: «Пожалуйста, только не бойся меня».
Я обернулась в кольце его рук, встретив его взгляд. В ореховых глазах, где всегда горел огонь безжалостности, теперь плавали искры вины и чего-то неизмеримо хрупкого. Он смотрел на меня как на спасение — и как на яд, который убивает, но без которого невозможно дышать. Его рука снова коснулась моей щеки, очерчивая скулу большим пальцем.
Мой взгляд упал на его губы, сжатые в тонкую, белую линию.
Что-то ёкнуло в груди. Горячая волна смелости, граничащей с безумием, подтолкнула меня вперёд. Рука сама потянулась к его лицу. Пальцы коснулись трещин на пересохшей коже, шероховатости шрама у виска. Я почувствовала, как он замер, задержав дыхание, боясь спугнуть этот миг.
«Поцелуй их», — приказал внутренний голос, и я перестала сопротивляться.
Мои губы коснулись его рваного шрама на скуле — шершавого, как кора старого дерева, хранящего память о бурях. Он вздрогнул. Дыхание спёрлось в его груди, а пальцы непроизвольно впились в края ванны, побелев от напряжения.
Но я не отступила. Я переместила поцелуй ниже, к уголку его рта, пробуя на вкус соль его кожи и горечь его вины.
Его рука дрогнула, едва касаясь моей шеи, будто я была сделана из тончайшего стекла, а не из плоти и крови, которая только что пережила ад.
— Джи… — он попытался заговорить, предупредить, остановить.
Но я закрыла его рот своим, превратив слово в глухой, голодный стон.
Наш поцелуй стал языком, на котором мы не умели лгать. Я вела этот танец — медленно, настойчиво, чувствуя, как его тело постепенно оттаивает, сдается под моими ладонями. Вода колыхалась вокруг, обнимая нас теплыми волнами, а его руки наконец осмелились отпустить бортик и обвить мою талию — не сжимая, а приглашая, притягивая к себе.
Его взгляд, тяжелый и ненасытный, пригвоздил меня к месту. Я почувствовала, как его член пульсирует у моего бедра — горячий, налитый желанием, твердый, как сталь, обернутая бархатом. Страх скользнул по спине холодной змеей, напоминая о боли, но я заглушила его, впившись ногтями в плечи Мэддокса.
Забудь. Пусть он сотрет всё. Пусть он сожжет память. Даже если сожжет тебя саму.
— Скажи «да», — его голос, низкий, властный и хриплый от желания, прошелся по коже электрическими разрядами.
Я кивнула, закусив губу до боли.
Но он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза, требуя полного подчинения и согласия.
— Скажи.
— Да… — прошептала я.
И это слово стало искрой в пороховой бочке.
Он не стал ждать. Он не стал нежничать. Он поднял меня за бедра и насадил на себя одним резким, мощным толчком, вырвав из моего горла стон, который эхом отразился от кафеля.
Его губы тут же прижались к моим, заглушая звук, превращая боль в жгучий, наркотический сахар. Здесь не было ярости, только отчаянная попытка заменить боль чем-то настоящим, чем-то нашим. Его пальцы сплетались с моими, а губы лихорадочно шептали «прости» между жадными, глубокими поцелуями.
Вода хлюпала в такт нашим телам, выплескиваясь на пол. Темп нарастал, становясь рваным, звериным. Когда волны оргазма накрыли меня, он приглушил мой крик своим ртом, выпивая его до дна.
А потом... он замер. Лоб прижал к моему, дыхание сбивчивое, руки дрожащие. Он был внутри меня, пульсирующий, живой, мой.
— Прости, — выдохнул он снова, и в этом слове была вся его сломанная, истерзанная суть.
Но я не хотела извинений. Я хотела забвения. Я потянула его обратно к себе, ногами обвив талию, прижимаясь всем телом к его твердости.
— Ещё, — прошептала я, чувствуя, как он снова затвердевает во мне, готовый ко второму раунду. — Сотри меня дотла, Мэддокс.
Его смех прозвучал хрипло, почти болезненно, но пальцы уже скользили вниз, к моему клитору, разжигая новый, еще более яростный пожар.
— Умоляешь? — прорычал он, его зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в черные дыры. В них читалась та самая темная, хищная одержимость, которую я так любила и которой боялась до дрожи.
— Убей меня, — бросила я вызов, глядя прямо в его бездну. — Выбей его из меня. Выбей всё.
И он принял вызов.
прорычал он, его зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в черные дыры. В них читалась та самая темная, хищная одержимость, которую я так любила и которой боялась до дрожи.
— Убей меня, — бросила я вызов, глядя прямо в его бездну. — Выбей его из меня. Выбей всё.