И он принял вызов.
Мэддокс больше не сдерживался. Не было нежности, не было осторожности — только голодный, звериный голод. Его руки, мокрые и сильные, сжались на моей талии, впиваясь пальцами в плоть до синяков, фиксируя меня как мишень. Он начал двигаться — резко, грубо, вгоняя себя в меня до самого основания, так глубоко, что казалось, он касается моего позвоночника.
Вода в ванной взбунтовалась, захлестывая через край, заливая пол, но мы не замечали этого. Мы были в эпицентре шторма.
Каждый его толчок был ударом молота, выбивающим из меня мысли, имя, прошлое. Я вскрикивала, кусая губы до крови, встречая его напор своим собственным безумием. Боль от растяжения смешивалась с ослепительным удовольствием, создавая ядовитый коктейль, от которого кружилась голова. Мне было мало. Я хотела, чтобы он разорвал меня, чтобы он переписал каждый нерв в моем теле под себя.
— Чья ты? — прохрипел он, склоняясь к моему лицу. Его зубы клацнули у моей шеи, и он укусил — больно, собственнически, прямо в чувствительную мышцу плеча.
Я зашипела, выгибаясь дугой, ногтями расчерчивая кровавые полосы на его мокрой спине.
— Твоя... — выдохнула я, задыхаясь. — Твоя, Мэддокс!
— Громче! — он ударил бедрами так сильно, что моя голова откинулась назад, ударившись о бортик ванны. Но даже эта боль была сладкой. Она была реальной. Она была его. — Скажи это так, чтобы я поверил, что ты забыла всё остальное!
— Я твоя! Только твоя! — закричала я, и мой голос сорвался в хриплый стон.
Это было похоже на агонию. На жертвоприношение. Я чувствовала себя распятой на нем, насаженной на его сталь. Он был моим наркотиком, моим палачом и моим единственным богом в этой кафельной церкви.
Мэддокс отпустил мои бедра только для того, чтобы схватить меня за горло. Не перекрывая воздух, но властно удерживая, заставляя смотреть ему в глаза.
— Смотри на меня, — приказал он. Пот катился по его лбу, смешиваясь с каплями воды. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты ломаешься подо мной.
И я смотрела. Я тонула в его ярости и страсти. Я чувствовала, как моё тело натягивается струной, готовой лопнуть. Жар внизу живота стал невыносимым, скручивающим внутренности. Я была пуста и наполнена им одновременно. Я хотела исчезнуть в нем.
Он ускорил темп, вбиваясь в меня с пугающей, механической точностью. Шлепки кожи о кожу, плеск воды, наши рваные стоны — всё слилось в единый гул. Я больше не чувствовала холода воды, только пожар внутри.
— Мэдс... сейчас... пожалуйста... — молила я, не зная, о чем прошу: о смерти или об оргазме.
Он наклонился, жадно впиваясь в мой рот, кусая губы, выпивая мой крик. Его рука скользнула между наших тел, находя клитор, и одно резкое, грубое движение пальцев стало спусковым крючком.
Мир взорвался.
Меня накрыло черной волной. Я билась в его руках, кричала в его рот, царапала его плечи, пока моё тело сотрясали конвульсии наслаждения, граничащего с болевым шоком. Это было полное, сокрушительное забвение.
Мэддокс зарычал мне в губы, и я почувствовала, как он изливается в меня — горячими, пульсирующими толчками, клеймя меня изнутри, заполняя собой каждую пустоту, которую оставил Феникс.
Мы замерли, тяжело дыша, переплетенные в узел конечностей. Вода вокруг нас стала остывать, но кожа горела. Я лежала на его груди, обессиленная, выпотрошенная, но странным образом цельная.
Он медленно провел рукой по моим мокрым волосам, отводя их с лица. Его прикосновение было собственническим, тяжелым.
— Ты моя, Rovina, — прошептал он в тишину, и в его голосе звучала мрачная, окончательная угроза. — И если мне придется сжечь весь мир, чтобы ты об этом помнила... я поднесу спичку первым.
Глава 33. Джиселла
Солнечные лучи медленно просачивались сквозь тяжелые занавески, разлившись по комнате потоками расплавленного золота. Они скользили по стенам, вырисовывая эфемерные узоры, и наполняли воздух густым, медовым сиянием, словно пытаясь растворить тени прошлого. Я приоткрыла глаза, и первое, что обрушилось на меня, — это ослепительные блики, танцующие на потолке, как искры пламени, в котором сгорели мои страхи.
Внутри меня не было ни грамма тревоги, ни цента страха — это было странное, но удивительное ощущение. Никаких кошмаров, что обычно терзали меня по ночам, впиваясь когтями в душу, заставляя просыпаться в холодном поту, с криком на губах. Я не искала Феникса посреди глухой ночи, чтобы прижаться к его теплому телу и найти утешение в его объятиях. Потому что он больше не был моим спасением. Потому что он стал тем, от кого я бежала всю жизнь.