Нет, теперь мое спокойствие было иным — оно текло по венам, как яд, сладкий и смертельный, подаренный Мэддоксом. Он стал моим наркотиком, моей зависимостью, и я знала: без него мир рухнет в пропасть, но эта пропасть манила меня глубже.
Сквозь сонную дымку я почувствовала тепло Мэддокса, лежащего рядом — оно обволакивало меня, как пламя, что могло и согреть, и испепелить. Я повернулась к нему, и сердце сжалось в болезненном спазме. Он спал на животе, руки под подушкой, лицо обращено ко мне — без той вечной тени ярости, что делала его похожим на ангела смерти. Волосы в беспорядке падали на лоб, одеяло соскользнуло до копчика, позволяя мне наслаждаться его, казалось бы, стальными мышцами. По всему периметру его кожи проглядывались белесые полосы — шрамы, что он получил от матери, от наставников, от врагов.
Боги, как он прекрасен...
... как демон, рождённый из огня и боли...
Мои пальцы скользнули по свежему шраму под левым плечом — следу от пули, что прошила его насквозь, оставив два клейма: на спине и груди. При виде этого мое сердце разрывалось на части. Я знала, какой Мэддокс сильный, что это для него лишь пустяк, но он ведь тоже человек... он тоже смертен...
Те недели неведения, когда я не знала, жив ли он, стали адом.
И сколько бы он не продолжал отмахиваться от всего этого, недовольство и злость накатывали на меня от одного вида его шрамов.
Он мог умереть.
Мог погибнуть, черт знает где...
Я закусила свою губу в попытке сдержать слезы. Сейчас-то он был здесь, рядом со мной, живой и здоровый, и это единственное, что имело значение.
Он вздрогнул во сне, но не проснулся. Его дыхание оставалось ровным, глубоким. Мой.
Внезапно рука на моей талии сжалась — крепко, собственнически, как кандалы, что не отпустят. Феникс прижался сзади, уткнувшись лбом в мою лопатку. Его тепло обожгло кожу, как кислота, разъедающая плоть. Я замерла, каждый мускул напрягся в отвращении. Не знаю, спал ли он или притворялся, но его присутствие было ядом, напоминанием о предательстве. Он знал мои кошмары, мои крики в ночи — и использовал это, чтобы разбить меня. Нет, я не дам ему вернуться. Не впущу эту тьму обратно.
— Джиселла, — глухой, полный хрипотцы стон сорвался с губ Мэддокса, когда мои пальцы запутались в его волосах, накручивая пряди. Через мгновение он открыл глаза — тёмные, сразу нашедшие мои, полные той же бури, что бушевала во мне. Рука нашла мою, переплела пальцы, сжала, как якорь в шторме. — Ты в порядке?
Я не ответила, просто прижалась лбом к его плечу. Он понял — всегда понимал, читая мою душу, как открытую книгу, которую сам и написал.
Феникс пошевелился за спиной, его дыхание опалило шею. Я напряглась, как тетива лука, готовая сорваться. Каждое его движение теперь было угрозой, кинжалом, приставленным к горлу.
Мэддокс почувствовал это мгновенно. Его рука скользнула на мою талию — поверх хватки Феникса, но не касаясь ее, а вытесняя, как тьма поглощает свет. Одним мощным, неумолимым движением он перекатил нас: я оказалась прижата к его груди, его тело — стеной между мной и предателем, щитом из плоти и стали. Его ладонь легла на мою ягодицу, пальцы впились в кожу, оставляя синяки, что жгли сладкой болью, — метки владения, которые я жаждала. Губы коснулись виска — не поцелуй, а клеймо, выжигающее мое имя в его душе. Но это смогло успокоить меня.
— Не трогай её, — прорычал он тихо, но с такой сталью, что воздух задрожал. Это был даже не приказ — это была присяга смерти, предупреждение, что любая попытка пересечь границу обернется кровью.
Феникс замер. Я почувствовала, как его рука дрогнула и медленно отпустила меня, оставив холодную пустоту, как после ожога.
— Джи… — начал он, голос хриплый, полный вины, которую я не хотела слышать.
—Заткнись, — отрезала я ледяным тоном, уткнувшись носом в грудь Мэддокса. Мой голос был острым, как осколок стекла, режущий по живому. — Ты предал меня.
Я чувствовала, как гнев и разочарование переплетаются в моём сердце. Но в глубине души мне было важно знать, что он не пошёл к какой-нибудь Челси или Лайле за минетом.
Мэддокс прижал меня сильнее.
— Моя, — прошептал он мне в волосы, так тихо, что услышала только я. — Только моя.
Выглядела я, скорее всего, не очень. Я представляла себя в виде одного большого синяка или укуса, от того смотреться в зеркало было страшновато, но его лицо смягчилось на миг, и Мэдс оставил поцелуй на лбу.
— Колешься, — тихо засмеялась я, отталкивая его, но он поддался, сев надо мной, доказывая: он не принудит, но и не отпустит. Стояк в его штанах выпирал, причиняя ему муку, но он ждал — терпеливый хищник, знающий, что добыча уже в ловушке, — Щетина? Ваше Дьявольское Высочество, ты что мужчина?