Он сузил на меня глаза, возвышаясь надо мной. Его ладони опустились по обе стороны от меня, и он бережно убрал мои волосы в сторону, прежде чем нависнуть — жест, полный нежности и доминирования, как ласковый удар хлыста.
— Кажется, после вчерашнего ты уже увидела во мне мужчину, — прохрипел он, и мои глаза расширились, а щеки вспыхнули жаром.
— Этот голос... я готова слушать его вечно, — хмыкнула я, обвивая его шею руками, игнорируя стон Феникса позади.
— Звучит как предложение, — он изогнул бровь, взглядом прокладывая тропу от губ к шее, где болталась подвеска — его метка.
— Кажется, ты сделал мне его в вечер своего возвращения.
— Когда это?
— Когда подарил свою фамилию, — ухмыльнулась я хитро. — Джиселла Массерия. Ты назвал меня так. — Довольство расцвело на лице, наслаждаясь его секундным замешательством. — Не помню, чтобы говорила "да".
— Тебе и не нужно, — внезапно вклинился Феникс, пытаясь столкнуть брата, повернуть мое лицо к себе. Он лежал на боку, подперев голову, с ухмылкой.
Я отшатнулась, как от удара.
— Не смей прикасаться, — прошипела я, отмахнувшись от его руки с такой силой, что она отлетела. — Я все еще обижена на тебя, отстань.
Мэддокс не дал ему шанса — его рык эхом отозвался в комнате, и он оттолкнул Феникса одним взглядом, полным первобытной ярости. Затем встал, помогая мне подняться, его рука на моей талии — не поддержка, а захват, обещающий: я — его тьма, его свет, его вечная тюрьма. Я сбежала из постели, но знала: от него не уйти. Эта любовь была ядом, что тек по венам, и я пила его жадно, зная, что он уничтожит нас обоих.
***
Мэддокс стоял у плиты, его движения были точны и властны, как всегда — он варил кофе, жарил яйца, и аромат свежезаваренных зерен пропитывал воздух густым, темным соблазном, словно эликсир, что мог разбудить мертвых или усыпить совесть. Он приготовил на троих, но его взгляд, скользнувший по мне, был только для одной — собственнический, обжигающий, как клеймо на коже. Феникс же маячил вокруг, как нежеланная тень, слишком близко, слишком настойчиво, его присутствие царапало нервы, как ржавый нож по стеклу. Когда я задала вопросы — почему он ушел ночью, о чем шептался с братом? — он затих, отвернулся, пряча глаза за стеной лжи. Тот, кто когда-то делился со мной всем, от секретов до ран, теперь стал чужим, запертым в своей предательской броне. Это бесило, разжигало внутри холодный огонь ярости — как он смел? После всего, что натворил, разбив меня на осколки, он еще и таит что-то?
Секреты... Что могло быть таким ядовитым, чтобы он не выдал мне ни слова? Я сжала челюсти, не давая себе сорваться — он не заслуживал даже моих вопросов.
Валери в доме не нашлось — ни в ее комнате, ни в коридорах, ни в укромных уголках, где она любила прятаться с книгой. Это было странно, как внезапный разрыв в ткани реальности, и беспокойство вползло в грудь, холодное и липкое. Я обшарила весь дом: спальни, кабинет, ванную с ее парфюмами, даже подвал, но ее след простыл. Когда я озвучила абсурдную мысль о вечеринке у озера, даже Мэддокс отрезал:
— Это не для Хикс.
Я кивнула, соглашаясь всем нутром. Валери казалась тихой многим, но это была иллюзия — она была вихрем в шелковом платье, обожала светские бури: недели моды в Нью-Йорке с матерью, где она впитывала тренды, как нектар, флиртуя с дизайнерами под вспышками камер; благотворительные гала с отцом, где ее улыбка смешивалась с шампанским и искренней страстью к делу; ночи в клубах с друзьями, где она танцевала до рассвета, ее смех — заразительный яд, что завораживал всех.
Но вечеринка у озера? Хаос разврата, потные тела в алкоголе и похоти — это было ниже ее, чуждо, как грязь на жемчуге. Я не могла представить ее там, в том месиве, где души теряют себя в дешевом экстазе.
Каждый миг ожидания тянул нервы, как струны, готовые лопнуть. Я вспоминала, как она выбирала утонченное: искусство, что шепчет в галереях, музыку, что вибрирует в венах, разговоры, что искрятся интеллектом. Мысль о том, что она могла сломаться, нырнуть в эту бездну, казалась бредом. Но беспокойство грызло, шепча: что-то не так, найди ее.
Мы двинулись к озеру, каждый шаг эхом отдавался в груди, беспокойство росло, как туман над водой. Поднялись на опушку — пусто, ни искры костра, где обычно жарили истории и мясо. На парковке — тоже.
"Где же она?" — мысль билась в висках, оглядываясь на пустоту, что казалась зловещей.
У дома Саванны Мэддокс остановил меня и не пустил Мэддокс, заявив, что это не для моих глаз. Он отправил Феникса, а сам прижал меня к себе спиной.