— Не думай, что это значит прощение, — прошипела я, — Ты все еще предатель. Но... черт, я хочу вас обоих.
Феникс усмехнулся слабо, но в глазах мелькнула тень вины, он кивнул, не споря, — редкость для него, — и его пальцы скользнули по моей спине, не требуя, а спрашивая разрешения. Они не торопились, воздух в комнате сгустился, пропитанный их ароматом — потом, кровью с рейда и тем мускусным жаром, что манил в бездну. Мэддокс... его рука обвилась вокруг талии собственнически, пальцы впились в кожу, и я закусила губу от его готовности, выпирающей из его штанов. Феникс опустил голову на мою грудь, слушая биение сердца, его дыхание участилось, но он ждал.
— Можно? — губы Мэддокса скользнули по виску.
— Да, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы, накручивая пряди, дергая слегка — наказание и приглашение в одном.
Феникс приподнял меня, усаживая на колени Мэддокса, но не толкал — его руки дрожали от сдержанности, глаза искали мои, полные голода и раскаяния. Я сама оперлась на грудь Мэддокса, чувствуя, как его сердце стучит в унисон с моим, твердое, как скала, что могла и защитить, и раздавить. Каждая пуговица моей рубашки расстегивалась медленно, под их пальцами — Мэддокс разрывал ткань с контролируемой яростью, обнажая кожу, а Феникс следовал за ним, целуя плечи, шею, ключицы, не кусая сразу, а проводя языком по старым укусам, что еще не зажили, — розовые метки на шее, бедрах, оставленные ими в прошлые ночи, теперь обновляемые легкими укусами, что вызывали стоны, вырывающиеся из горла против воли.
— Черт, Джи... — простонал Феникс, его зубы впились в кожу шеи, не разрывая, а оставляя след, что пульсировал болью и удовольствием, его руки скользнули ниже, по бедрам, растирая старые синяки, разжигая огонь.
Я огрызнулась, толкнув его плечо:
— Не смей называть меня так, придурок, — но тело предало, выгнулось навстречу его ласкам, бедра прижались к Мэддоксу, чувствуя его твердость сквозь ткань.
Мэддокс рыкнул одобрительно, его ладонь легла на мою спину, рисуя круги, спускаясь к пояснице, пальцы впились в кожу, стягивая штаны вниз одним рывком — властно, но с той нежностью, что граничила с пыткой.
— Моя, — прошептал он, губы захватили мои в поцелуе, глубокий, собственнический, язык вторгся, как завоеватель, стоны смешались в воздухе, его и мои, вибрирующие в груди.
Феникс присоединился, его губы скользнули по бедру, оставляя цепочку укусов — обновляя старые, разжигая новые, его язык ласкал кожу, стоны вырывались хриплые, как молитвы в аду:
— Пожалуйста, Джи... позволь мне...
Я дернула его за волосы, притягивая ближе, огрызаясь: — Заткнись и докажи, что... — но желание победило под напором его неумолимых ласк, тело сдалось, ноги раздвинулись, приглашая в самую уязвимую часть себя, обнажая влажные складки, что пульсировали от предвкушения.
Феникс не стал ждать второго приглашения — его глаза потемнели от голода, он опустился ниже, дыхание обожгло внутреннюю сторону бедер, где старые укусы еще ныли, и его губы прижались к моему центру, язык скользнул по складкам медленно, пробуя, лаская каждый изгиб с той же раскаянной нежностью, что граничила с мукой. Его стон вибрировал во мне, как обещание искупления через боль. Он пил жадно, губы сомкнулись вокруг клитора, посасывая, кружа языком, пока пальцы осторожно раздвинули меня шире, растягивая, подготавливая — один палец скользнул внутрь, за ним второй, изгибаясь, надавливая на чувствительные точки, что заставляли тело выгибаться дугой, стоны срываться громче, смешанные с его именем, которое я шипела сквозь зубы, как проклятие и мольбу.
Мэддокс наблюдал, его рука сжимала мою грудь, пальцы щипали сосок с контролируемой силой, добавляя остроты боли, что смешивалась с удовольствием, его поцелуи на шее — укусы, что обновляли метки, зубы впивались в кожу, оставляя следы, что кровоточили сладко, его твердость терлась о меня снизу, обещая больше.
Его рука скользнула вниз, присоединяясь к Фениксу, пальцы переплелись, растягивая меня дальше, их движения синхронны, как в танце смерти, стоны эхом отдавались в комнате, мои бедра задрожали, на грани, мир сузился до этого жара, этой сладкой пытки, где боль от предательства таяла в волнах удовольствия, но тьма внутри шептала: это не конец, это вечная клетка.
— Готова? — прорычал Мэддокс, когда мои бедра задрожали сильнее, на краю пропасти, его глаза впились в мои, темные, как бездна, требуя подчинения, но и обещая защиту в этой тьме.