"Открой... пожалуйста", — голос сквозь стекло звучал как старая пластинка: теплый, потрескавшийся, с шипением невысказанного. Я прижала ладонь к холодному стеклу, повторяя контур его губ, пока он говорил что-то о прощении, о глупой гордости и чужих секретах.
Его глаза — два всполоха северного сияния в кромешной тьме — заставили меня шагнуть назад. Нельзя.Шторы захлопнулись с шелестом падающего савана. Я упала на кровать, вцепившись в подушку.
Тело вспоминало больше разума. Пальцы сами сжимались в пустоте, тоскуя по вьющимся прядям Феникса, которые так легко запутывались между ними. Губы горели — будто их все еще жгло воспоминание о том, как Мэддокс кусал нижнюю, прежде чем заставить меня стонать в унисон с ним. Я впивалась зубами в собственное запястье, глуша желание крикнуть, чтобы они ворвались сюда, сорвали дверь с петель, прижали к стене...
Стоп.
Какой-то червячок сомнений сидел во мне непроглядно, как тень, которая не давала мне покоя.
Мне просто не хватало пинка, чтобы выбраться из своей берлоги и разобраться с проблемами. Я знала, что должна сделать шаг навстречу, но страх и неуверенность держали меня в плену. Это была не я — не та Джиселла, что разбила лицо Саванне и машину Челси, что противостояла Мэддоксу на глазах у всех, что правила Истон-Парком. С приходом Рэя я делала какие-то тупые ошибки. И в этом хаосе каждый день я просыпалась с надеждой, что Валери вернется, что всё наладится, но реальность оставалась неизменной.
— Вот, — раздраженно бросила мама, когда я наконец спустилась на её неумолимый зов, эхом разносившийся по дому.
Персиковое платье шлёпнулось мне в руки, осыпаясь блёстками. Я поймала его инстинктивно, и кожа вздрогнула от прикосновения — ткань казалась живой, пропитанной чужой тоской.
Гостиная задыхалась в душной агонии: тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови висели, как занавес над трагедией, воздух густел от лавандового освежителя, смешанного с горькой эссенцией маминых духов — ароматом увядающих роз и скрытых слёз. Отец развалился в кресле, как бесформенное желе, щёлкая пультом, словно пытаясь переключить реальность. Экран телевизора метался синими бликами по его лысеющему черепу, где дешёвый ситком сплетался с нашим гнетущим молчанием в жуткий, искажённый коллаж — смех из ниоткуда над бездной.
Мой уставший взгляд скользнул по ткани. Я нашла плечи у этого платья — если его вообще можно было так назвать; оно больше походило на карнавальный маскарад для падших душ, с открытыми плечами, что должны были обнажить ключицы. Но что это за цвет такой? Где она вообще взяла такое? Уж точно не из своего гардероба.
Она фыркнула на мое явное отвращение к подобной одежде, будто сама была королевой моды, а я — неуклюжим утёнком в стае ворон. Её разочарованный взгляд жёг, словно это я год не могла разорвать цепи с мужем, а не она. Но мешки под глазами выдавали её — зеркало бессонных ночей, где Виннеры тонули в болоте отчаяния. Под моими глазами, наверное, то же самое: следы стресса, как трещины в маске, которую мы обе носили, скрывая агонию душ.
Воздух в маленькой гостиной накалился от столкновения взглядов — искры в полумраке, готовые вспыхнуть пожаром. Телевизор захрипел искусственным смехом, отец крякнул, переваливаясь на бок, и пуговица на его пижаме натянулась, угрожая лопнуть, как последняя нить терпения.
Как бы Янги ни изворачивались, выборы выиграл отец — разумеется, с помощью Массерия, тех теневых кукловодов, что всегда дёргали нити в свою пользу. Я не просила Анастасио о помощи, да и никто из моих родителей этого не делал — слишком уж они были гордыми для таких подачек.Однако Сенза-Темпо решила, что это будет наиболее выгодным вариантом, ведь при Итане их "бизнес" мог сгинуть. Тревор Виннер сохранил свое положение, но не свою гордость и уж точно не авторитет.
— В следующем месяце — благотворительный вечер в Нью-Йорке. Всем сенаторам необходимо быть там. Наденешь это, — безапелляционно указала мама, а я не сдержала усталого смешка, горького, как яд в вине.
Это летнее платье. А в Нью-Йорке снег уже укутал улицы белым саваном, какие к черту собачьему цветы и сетка?
Скорее она считает, что оно подходит мне по возрасту.
И давайте будем откровенными, ни один Массерия не отпустит меня в Нью-Йорк самостоятельно. Родители — это пустой звук перед теми людьми, что обитают на той территории. И сами Массерия туда ни ногой.