Но главное — мы были одни...
— И давно ты рисуешь? — рассмеялась я, его пальцы уже рылись в ящике, доставая тюбики с краской.
Феникс никогда не проявлял сильного притяжения к творчеству, но я знала, что рисовал он неплохо, судя по небольшим каракулям на полях его тетрадей.
— Нет, но это стоит того, чтобы попробовать, — загадочно отозвался он, доставая кисти и баночку с красной краской — алой, как кровь в венах.
В ожидании я облокотилась руками на подиум, болтая ногами, как ребёнок на краю пропасти. Мне безумно интересно, что придумал этот дурашка — в его глазах плясало что-то игривое, дикое, и я знала: он не собирается просто рисовать.
Никс подошёл, и когда губы коснулись моих, мир растворился — лёгкий поцелуй, но полный обещаний ада и рая. Затем он дёрнул рубашку, разрывая пуговицы — ткань вскрикнула, как душа в муках, и я замерла, слова застряли в горле. Его палец прижал мои губы, прося молчать, и я послушно затихла, его взгляд скользнул по полупрозрачному бюстгальтеру, обнажённым участкам кожи.
Мягкая улыбка озарила его лицо, когда он взял кисть, смачивая в краске, и медленно повёл по коже, вырисовывая завитки. Ворсинки щекотали, разжигая огонь внутри, возбуждение вспыхнуло под его внимательным взглядом — тем, что обещал владеть, разрушать.
— Никс... — выдохнула я, и оказалась припечатана его губами.
Кисточка прошлась по лифчику, закружила на соске — прохладой, стимулируя, как пытка в объятиях. Дьявол... Вздох вырвался, неудержимый, его прикосновения стали увереннее, он наслаждался, глаза светились азартом. Он был гребаным наблюдателем моих реакций, как демон, питающийся душой.
По спине пробежала дрожь, сердце забилось быстрее — в воздухе витала смесь волнения и ожидания, но под ними подбирались тени: тревога, страх, путами охватывая, душа и проклиная. Я погружалась в них, полностью поглощённая — чувствами, что граничили с безумием.
Его зубы впились в плечо слишком резко — боль вспыхнула, как молния. Пальцы сжали бёдра, оставляя синяки, что расцветут под кожей, как цветы на могиле. И вдруг — не его дыхание на шее, а чужое. Грубое. Пахнущее табаком и злобой — эхо прошлого, что прорвалось сквозь годы.
Перед глазами вновь возникали образы: люди, что насиловали, били, рвали — их злобные лица, как маски из кошмара, оживали в сознании. Я видела сны, в которых это все повторялось, как бесконечный кошмар. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я снова и снова переживала те моменты, и это продолжалось почти каждую ночь на протяжении шести лет.
— Никс, — голос треснул, но он прижал ладонью запястья к подиуму, бедро впилось между ног — меня не слышали, — Феникс... — Я старалась оттолкнуть, но бесполезно: он был больше, сильнее.
Он не был Мэддоксом, готовым убраться восвояси, как только мне станет страшно. Он был гребаным Фениксом Массерия — любителем потрахаться, зверем в шкуре ангела.
— Сиди тихо, — рыкнул он, и вдруг это был не его голос — чужой, страшный, из прошлого, что пророс чертополохом сквозь трещины души. Я дёрнулась, баночка с краской грохнула об пол, брызги ударили по стенам — кровавые слёзы на полуабстракциях, как символ нашей разбитой идиллии.
Он снова это делал... снова отключился от меня... игнорировал мои чувства, движимый исключительно своим желанием... В прошлый раз рядом был Мэддокс, оторвавший его от меня, а сейчас я одна...
"Прости... я больше никогда не причиню тебе вреда".
Лжец.
Не знаю, откуда взялись силы — оттолкнуть его, или мой слезливый голос сломал чары.
— Прекрати! — вырвалось у меня, и в этот момент что-то в его взгляде изменилось.
— Да блядь, — оторвался он, топнув ногой, гнев ударил, как молния в ночь. Это был не Феникс, которого я знала — не мой прекрасный мальчик, даривший удовольствие. Вместо него — изголодавшийся зверь, — Джиселла, какого черта? Я сказал тебе сидеть ТИХО! — он закричал, и его голос эхом отразился в моем сознании, заставляя дрожать от страха. Я сжимала свою рубашку, прикрываясь, как будто это могло защитить меня от его ярости.
Его глаза — они были потемневшими, как бездонные пропасти, и в них не было видно расширенных зрачков. В груди разорвалось что-то важное, осознание накрыло волной: я всё ещё боюсь его.
Подумать только, я боюсь Феникса...
Глава 36. Феникс
Какое же я ничтожество...
Я лучше многих знал, что делают наркотики c людьми. Они проникают в сознание, словно тёмная тень, ползучая и неотвратимая, постепенно затмевая разум, как чёрный туман над забытой могилой. Сначала они дарят иллюзию облегчения — вспышку радости, эйфорию, что жжёт в венах, как пламя роковой страсти. Но вскоре эта ложь оборачивается кошмаром: реальность искажается, цвета тускнеют, и ты чувствуешь себя живым лишь в те миг, когда яд курсирует по крови, а остальная жизнь — лишь пепел, развеянный ветром отчаяния.