Человек теряет вкус к былым радостям — хобби угасают, как свечи в склепе; друзья становятся призраками, семья — цепями, что рвутся под тяжестью предательства. Единственный приоритет — поиск дозы, той, что обещает забвение, но оставляет лишь голод, неутолимый, разрушающий. Тело предаёт: сердце стучит в агонии, печень и лёгкие гниют изнутри, а разум тонет в психических бурях — тревога душит, как пальцы любовника в порыве ревности; депрессия пожирает, паранойя шепчет о тенях за спиной.
Наркотики разрушают социальные связи. Близкие отдаляются, не в силах смотреть, как ты корчишься в муках, меняешься в монстра — их глаза, полные боли, отражают твою пустоту. Семьи рушатся в прах, дружбы истлевают, доверие становится миражом в пустыне лжи. Люди теряют работу, изолируются в клетках одиночества, их жизни — бесконечная борьба за выживание в мире обмана, где каждый шаг ведёт глубже в пропасть.
Мы торговали ими в клубе, и сцена буйства частенько приходились на ночь с пятницы на субботу. Из-за этого мне приходилось оставаться в “Полуночи”, чтобы выкидывать этих дебоширов, не способных себя контролировать.
Я слышал о зависимости нашей матери и порой даже видел ее безумный взгляд в своих снах — этот взгляд, полный отчаяния и боли, который преследовал меня. Казалось, это всего лишь искажённый кошмар, подкинутый братьями, но я не был уверен, что никогда не видел этот взгляд в реальности.
И все же я прибегал к этому разрушению...
Мэдс всегда знал, когда я был под кайфом. Он мог видеть это в моих глазах, в том, как я терял связь с настоящим. Его проницательный взгляд просто не оставлял шансов скрыться от понимания брата-близнеца.Как-то он даже предупредил меня об их пагубном влиянии на меня, но я тогда лишь отмахнулся, уверенный, что контролирую ситуацию.
Чего только стоила та ночь на озере, когда брат выгнал меня из спальни, потому что я слетел с катушек. Я причинил боль Джиселле, и в Мэдсе моментально активизировался защитник. Его голос звучал как гром среди ясного неба, разрывая тишину: “Ничтожество! Не смей подходить к ней под таблетками! Я задушу тебя собственными руками!”.
И все же я ослушался его...
Я обидел Джиселлу...
Опять...
В очередной раз...
Теперь он спустит с меня шкуру, когда узнает обо всем...
Перед взглядом вновь всплыли её испуганные жадеитовые глаза — зелёные, как осколки разбитого рая, полные ужаса, что я сам в них поселил. Джи стягивала разорванную блузку, пытаясь закрыться от меня, спрятать хрупкую наготу души и тела, чтобы хоть немного обезопасить себя от монстра, которым я стал. В тот миг, когда она отстранялась, в её взгляде таилось не только страх, но и подавленное разочарование.
Она всегда была для меня символом света — чистым, незапятнанным, что пронизывает сумрак моей души, обещая спасение в объятиях роковой страсти. Но в тот вечер я стал источником тьмы, неумолимой и пожирающей, которую она не могла игнорировать, которую не смогла принять, потому что моя любовь граничила с разрушением, а желание — с цепями, что душат в порыве одержимости.
Каждое её движение — дрожь рук, судорожный вздох — эхом отзывалось во мне, напоминая, как я разрушаю всё вокруг: хрупкие связи, нежные моменты, саму суть нас. Я видел, как пальцы дрожат, пытаясь прикрыть уязвимость, и это было как удар кинжалом в сердце — моё собственное, чёрное, истекающее кровью вины. Я не хотел быть тем, кто сеет страх, кто заставляет прятаться в тенях; но наркотики сделали своё дело — они лишили меня контроля, превратив в тень себя, в призрака, которого не хотели видеть ни она, ни я сам, отражённый в зеркале бездны.
Блять, Феникс, какого черта? Как долго ты еще собрался падать? Почему ты не можешь быть тем, кем должен быть? Почему ты не можешь контролировать себя?
Эти вопросы терзали меня, и я сжимал кулаки от отчаяния.
— Воу-воу! — послышалось где-то позади, эхом в тумане моего разума.
Чей-то посторонний удивленно-восхищенный возглас привлек мое внимание, и я отставил стакан с янтарной жидкостью, оглянувшись на тройку мужчин в черном. Они выстроились клином передо мной, и их интерес к моей персоне был очевиден. Их взгляды были полны любопытства, как будто я был каким-то редким экспонатом, выставленным на показ. Напряжение в воздухе сгустилось, как дым над алтарём, и внутренний голос шептал: это не к добру, это зов бездны, куда ты сам себя толкаешь.
— Это же мальчик Массерия, — милостивым тоном уведомил своих товарищей ближайший ко мне.