Его слова резали, как нож, но я знала, что он прав. Я не могла позволить себе быть слабой, особенно сейчас, когда Феникс был на грани. Я глубоко вдохнула, собирая в себе силы, и в этот момент один из бойцов в клетке упал на колени, не в силах продолжать сражаться.
— Ты готова сражаться?
Глава 38. Мэддокс
Глубокой ночью я не мог уснуть.
Сон просто не шел. Меня одолевали странные чувства беспокойства и тревоги, которых раньше не было. Могла ли Джиселла заразить меня своими переживаниями? Или это инстинкт подсказывал, что связь с Никсом оборвана? Я не мог объяснить это рационально, но сомнения жрали меня изнутри, рисуя картины, где этот идиот мог пропадать так долго.
Джиселла... Моя Джи. Эти дни она была как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего касания. После расставания с моим братцем она пыталась спрятать боль за маской безразличия — эта глупая, упрямая гордость Виннеров. Но я видел, как ее глаза темнели от беспокойства, как пальцы нервно теребили край одеяла по ночам. Она спрашивала о Никсе с притворной небрежностью, но голос выдавал — трепетал, как пламя на ветру. А я? Я бы не дал и ломаного гроша за его отсутствие, если бы не тот проклятый факт, что он уехал, накачанный дрянью до краев.
Из всех нас только я один знал о его потребности и решении избавления от чувств и побега от прошлого. Никс не был наркоманом в классическом смысле — не трясся в ломке, не крал для дозы. Это было его способом бежать: глотнуть химии, чтобы заглушить чувства, трахнуть случайную девку, чтобы забыть прошлое, и вернуться, как ни в чем не бывало. Просто моментами это проскальзывало.
А как только мы стали встречаться с Джиселлой, все его походы к Дюку Лэвису — нашему наркоторговцу прекратились. Ему было достаточно ее влияния. И я был уверен, что так и продолжится. Но та ночь на озере и его постепенное неадекватное состояние, а теперь и агрессия в сторону Джи. Он мог трахнуть какую угодно девчонку, но только не ее.
У этого парня явные проблемы, от которых он отчаянно хотел сбежать...
И Джиселла чувствует это острее всех, потому и не перестает тревожиться, расспрашивая о влиянии наркоты, о том, как она ломает людей. Ее вопросы жгут меня, потому что я вижу, как она страдает. Поэтому я приползаю на ковер к Анастасио, как будто этот жест может хоть немного облегчить груз на моих плечах. Поэтому слова, которые давно застряли в горле, наконец, вырываются наружу. Я признаюсь в зависимости Никса — он все-таки зависим от наркотиков. Поэтому собирается вся наша семья. Поэтому все мы ищем моего никудышного брата-близнеца.
Я лично заявляюсь к Дюку и под угрозой смерти запрещаю ему иметь дело со своим братом, и, разумеется, он соглашается. Этот парень не просто так пришел к нам работать и знает ценность сказанных слов и нашего доверия.
Каждую ночь я возвращаюсь домой к Джиселле, потому что ей нужна поддержка, ей нужна защита, без которой она могла бы и сломаться. Я вижу это в её глазах, полных тревоги. Ее пальцы теребят шнурки моего худи, которое она надевает поверх своей одежды, словно оно — щит от реальности. Она бродит по коридорам, как призрак, потерянный в лабиринте знакомых стен, — дом, который она знает как свои пять пальцев, вдруг становится чужим. Порой она замирает посреди комнаты, забывая, куда шла, и в эти моменты мое сердце сжимается от ярости и нежности.
Таймлесс всегда сопровождал ее. Раньше она осыпала его любовью — гладила часами, шептала секреты в мохнатое ухо, кормила с рук. Теперь он довольствуется крохами: случайным поглаживанием, бессмысленным бормотанием под нос или куском еды, брошенным рассеянно. Но он не жалуется — просто следует за ней тенью, его лапы тихо стучат по паркету, а нос тычется в ее ладонь, когда она теряется. Именно Тай выводит ее из транса, лизнув руку или толкнув мордой в бедро, и не уходит, пока она не улыбнется слабо, прошептав: "Хороший мальчик..." В эти мгновения я завидую собаке — ее простоте, ее способности исцелять без слов. Но я не могу позволить себе слабость; я должен быть скалой, за которой она спрячется.
Джул любезно прописала ей успокоительные и снотворные, которые Джиселла отказалась пить. Она не больна...И все вокруг смотрят на нее с ноткой жалости, смешанной с огромным пониманием, потому что сами были в таком состоянии, просто держали в себе. Mia Rovina — это огромный ураган эмоций, настигнувший нас. И все же сейчас она была бедствием, отражением всех наших переживаний.
Ни о какой школе не было и речи в такое время. Перес молчал в тряпочку. Янги притихли, создавая какой-нибудь очередной план захвата власти. Под ногами путались лишь Виннеры, требующие выдать свою дочь им. Сначала они заявились в Истон-Парк, наводя переполох. Эти двое цеплялись за каждого встречного, требуя отвести их к Джиселле Виннер. Над ними лишь потешались, направляя то туда, то сюда. Пока какая-то из девчонок не отправила их к нам в особняк.