Они облепили подъездную дорожку перед воротами, как стая ворон, стуча в железо, крича угрозы и мольбы: "Верните нашу дочь! Вы не имеете права!" Я стоял у окна, кулаки сжимались от желания выйти и размазать их по асфальту — одного взгляда хватило бы, чтобы напомнить, кто здесь хозяин, а кого можно стереть с лица земли одним движением. Они забыли: в этом мире мы — вершина пищевой цепи, а они — лишь пыль под ногами.
Благо, Джул взяла этот бардак на себя — вышла к ним, спокойная, как ледяная королева, и урегулировала все парой слов и угроз, что звучали мягко, но резали глубже ножа.
Каждый раз, когда я переступал порог собственного дома, я чувствовал, как напряжение Джиселлы немного ослабевало. Она смотрела на меня с такой отчаянной надеждой в глазах, что сердце сжималось, как будто я мог выволочь своего близнеца за шкирку из какой-то чертовой бездны и швырнуть к ее ногам, мол, вот он, твой Феникс, цел и невредим. Я бы так и сделал...
Ради нее я бы разворотил весь мир, если б знал, где этот ублюдок прячется.
Но каждый раз я огорчал ее, медленно качая головой, и видел, как ее лицо бледнеет, а губы сжимаются в тонкую линию боли.
Я не смог его найти...
Её кошмары возобновились, и частенько её атакует бессонница. Иногда, совсем ненадолго, она проваливалась в сон, прижимаясь ко мне так крепко, что я чувствовал каждую дрожь ее тела. Я чувствовал, как её тело напряжено, как она старалась найти успокоение, но страх не покидал её. Она боялась за этого тупицу, который уже нанес ей столько ран, сколько не заживут годами. И да, она боялась его — в этом я не сомневался. Боялась той тьмы, что жила в нем, и того, как она отражалась в ней самой.
— Почему ты все еще его не нашел? — вдруг выпалила она в один из вечеров, ее голос эхом разнесся по гостиной, как раскат грома.
Она стояла посреди комнаты, встречая меня у двери, вся в слезах — щеки мокрые, глаза красные от бессонных ночей. Губы искусаны в кровь, дрожали, волосы в полном беспорядке, а моя футболка висела на ней мешком после этих дней стресса. Она исхудала так, что ребра проступали под кожей, и это рвало меня на части. Мы не могли заставить ее есть — она лишь ковыряла в тарелке супа, выхлебывая бульон, чтобы не упасть в обморок. Ее всю трясло, но она стояла твердо, бросая слова как кинжалы, глядя мне прямо в глаза. Таймлесс крутился у ее ног, тихо поскуливая, его морда тыкалась в ее колени — немая поддержка в этом безумии.
— Почему он все еще не дома? Ты вообще ищешь его? Он вообще нужен тебе? — ее голос взвился до крика, пронзая тишину комнаты, как молния.
Я замер, не в силах сразу ответить. Мой мозг отказывался переваривать этот шквал — обвинения, полные боли и отчаяния. Ее голос срывался, но в нем звенела ярость, неприкрытая, как рана. Джиселла бредила от стресса, переживания выкручивали ее душу наизнанку, превращая в тень самой себя. Ее боль разрывала меня на части, как и ее состояние.
В любой другой ситуации мне было бы интересно, была ли Джиселла в таком же состоянии, когда я рвал врагов на Западе для Каморры, но сейчас я сам был на грани.
Мой брат-близнец, с которым мы были неразлучны с первого вдоха, исчез. Мы были опорой друг для друга, и я должен был защищать его всеми силами, даже от него самого. Он сбежал, и в этом не было ничего удивительного, но дней прошло слишком много. Никаких вестей, никаких зацепок. Только зернистые записи с камер: он садится в машину и уезжает на Север, в неизвестность.
Только пустота...
— Думаешь, я бы бросил своего близнеца? — не выдержал я, прорычав в ответ.
Где-то глубоко под яростью и пульсирующим сомнением егоживости промелькнула мысль, что я мог напугать ее своим грозным голосом. Обычно подобный тон я приберегал для младших капитанов или врагов — часть Потрошителя Эм, той тьмы во мне. Не для нее. Но злость застилала глаза, пульсировала в висках.
— Но его здесь нет, — закричала она, и в ее голосе была такая ярость, что все внутри меня задрожало. — Феникса. Здесь. Нет, — с напором произнесла она, хмуря брови, ее глаза метали искры.
Как в принципе, и всех остальных. Только мы. И Таймлесс, что прижимал уши, поглядывая то на меня, то на Джиселлу.
Мама и папа ругались...
Ее слезы внезапно высохли, а голос больше не дрожал, словно она нашла нерушимую опору внутри себя. Свои нелепые убеждения, пропитанные страхом и болью. Порой я забывал, что Джиселла — своенравная девчонка, которая просто понравилась наша внешность.