— Прошу тебя, останься здесь и оденься, — сказал я, потянувшись к подушке и доставая пистолет. Я дернул предохранитель, проверяя заряженность, и протянул рукоятью вперед. — Ты же знаешь, как им пользоваться?
Я не был уверен, потому что не знал, что именно они делали с Чейзом, чему он её учил, и самое главное — для чего. Но её короткий кивок успокоил меня.
— Будь осторожен, — прошептала она, и в ее голосе звучала тревога, смешанная с поддержкой.
Прошлая ночь не прошла даром для нашего доверия и взаимоотношений.
Я понимал, что сейчас, когда всё вокруг напоминало о том, что опасность может быть ближе, чем кажется, мне нужно быть сосредоточенным. Я не мог позволить себе дать слабину, зная, что на кону стоит не только моя жизнь, но и её безопасность. С этим пониманием я направился к выходу, готовый встретиться с тем, кто осмелился нарушить наш покой.
Освещение работало на всю катушку, яркие лампы осветили территорию, как днем, когда ворота отворились со скрежетом. Краем глаза я заметил большую вмятину на них — свежую, уродливую. На нашу территорию заехал Алесандро — один из наших солдат, его пикап ревел, как разъяренный зверь, нарушая тишину ночи. Капот был смят, и я догадался: он въехал в ворота на скорости, чтобы поднять тревогу. Оперативно, черт возьми, если проблема того стоила...
Анастасио стоял рядом, недовольно хмурясь на подчиненного, пряча пистолет в кобуру на поясе. Я не мог не задаться вопросом: почему он одет в такую рань? Что могло выгнать его из дома в этот час? Когда он успел вернуться? И слышал ли он... наши крики ночью? Николас и Чейз, только что выскочившие из постелей, с недоумением смотрели на происходящее, их руки все еще сжимали пистолеты, пальцы на спусковых крючках.
— Что случилось? — спросил я, подходя ближе к Алесандро, пытаясь уловить его настроение — напряженное, как натянутая тетива. Я все еще держал пистолет одной рукой, заглядывая в салон, убеждаясь, что он один. Не то чтобы мы не доверяли подчиненным... но в нашем мире доверие — роскошь.
— Босс, я нашел его у нашего клуба в Ричмонде, — отозвался Алесандро, выпрыгивая из своей машины. Он спешно обошел ее и открыл дверцу багажника, предоставляя нам обзор на содержимое.
Мы настороженно переглянулись и последовали за ним, сердца стучали в унисон, предчувствуя беду.
Мой взгляд упал на безжизненное тело, валявшееся среди пустых бутылок и мусора — жалкая куча тряпья и плоти. Я бы даже не обратил внимания, если бы глаза не зацепились за изуродованную руку, обожженную, где едва прослеживались очертания татуировки. Изящно выведенное имя: Джиселла. Сердце заколотилось бешеным ритмом, холодный пот выступил на лбу, а мир сузился до этой детали.
Это не может быть он...
Глава 39. Джиселла
Слезы безостановочно текли по моему лицу, обжигая нежную кожу, как кислота, разъедающая душу. Я едва могла открывать глаза от того, как сильно они опухли. Мои ладони крепко сжимали полностью забинтованную руку — его руку, холодную и безжизненную под слоями белой ткани. Я не видела, что скрывалось под повязками, но по лицам Массерия, по их побелевшим щекам и сжатым челюстям, понимала, что все слишком серьезно, слишком близко к краю. В бреду ужаса я шептала что-то бессвязное, оставляя легкие поцелуи на ладони, моля о жизни, о чуде, о том, чтобы он вернулся ко мне. Я была не в себе — потерянная в вихре отчаяния. В этой чертовски выбеленной комнате, где воздух пах стерильностью и смертью, единственными звуками были писк кардиомонитора, как насмешливый тик-так часов, и отчаянный ритм моего умирающего сердца, бьющегося в унисон с его слабым пульсом.
Я не хотела верить в то, что этот человек передо мной, лежащий без сознания, целиком замотанный в белые ткани, даже лицо скрыто под бинтами, — мой Феникс. Не хотела... Волосы, едва проглядывающие из-под повязок, были разной длины, словно их рвали и кромсали в ярости — изверги, монстры, что посмели прикоснуться к нему. Мой взгляд отчаянно избегал правого плеча. Там бинты каждые двадцать минут окрашивались в алый, пропитываясь кровью, и я видела очертания пулевого ранения — рваная дыра, как у Мэддокса когда-то. Тогда приходили медсестры, бесстрастные, как призраки, и перебинтовывали его, а Массерия тактично выводили меня прочь под мой громкий, надрывный плач, что эхом отдавался в коридорах.
На сколько все было плохо?
Я не задавалась вопросом, кто это сделал. Просто не могла сейчас думать об этом, пока Никс лежал на той грязной от постоянных кровотечений постели и не приходил в себя. Он был чертовым свидетелем — по его показаниям, если он выживет, Массерия могли вычислить виновного и убить его. Чертовски жестоко расчленить, скормить собакам, стереть с лица земли.