Не думала, пока не услышала:
— Вероятнее всего, кто-то привез его в Ричмонд и подкинул под нос нашего младшего капитана Алессандро Валачи, — глухо звучал приглушенный голос Анастасио, как эхо из преисподней.
Последние несколько часов кто-то из этих троих постоянно караулил дверь в V.I.P. палату, чтобы успеть вовремя увести меня, да и просто для безопасности. Но теперь все они стояли за дальним углом в коридоре, таким образом, чтобы не попадать в чужой обзор. Я вышла, чтобы сходить в туалет, и каково было мое удивление встретить никого...
— И тот, кто сделал это, не потрудился поставить нас в известность, — продолжил Чейз, — На его спине вырезано “Каго”.
Раздался громкий хлопок, а затем послышался металлический грохот — это Мэддокс ударил по рядом стоящему автомату с напитками, и тот упал. Стекло разбилось вдребезги, осколки разлетелись по сторонам, как метки отчаяния, висящие в воздухе. Меня саму накрывала ярость и злость от услышанного, от увиденного, но я даже не могла представить, что испытывает Мэддокс. Его близнец в десятке метров лежит без сознания, на грани жизни и смерти, его половина могла угаснуть в любой момент. Это разрывало душу — видеть, как он, обычно несокрушимый, дрожит от гнева и отчаяния.
Николас уронил голову, но я видела, как сжались его кулаки, а плечи вздрогнули. В его глазах читалось отчаяние, смешанное с гневом. Чейз хлопнул его по плечу и крепко сжал его в немой поддержке. Они все были разбиты, хоть и старались при мне показывать свой энтузиазм.
— Мелкая, — Аллен поднял на меня глаза и одним мановением пальцев подозвал к себе. Я послушалась, не было сил как-то язвить или держать голову высоко.
Мэддокс вздрогнул, разглядывая меня. Его прекрасные ореховые глаза казались темными и пустыми, как бездонные ямы, в которых терялся свет. Он терял себя вместе с братом, и это разрывало мою душу на части. Я видела, как в его глазах мелькнули мимолетные слезы, и сама была готова разреветься, но мне уже нечем было плакать. Внутри меня царила пустота, и это было невыносимо.
— Джи, — ошеломленно выдохнул Николас, стоило мне попасть в его поле зрения, — Тебе не нужно было этого слышать.
— Как же, — горько усмехнулась я, стараясь скрыть дрожь в голосе, — Я имею право знать.
Слова, произнесенные с такой решимостью, звучали как вызов, но в глубине души я понимала, что это не просто желание быть в курсе событий. Я хотела быть частью их боли, частью их борьбы, чтобы не чувствовать себя изолированной в этом хаосе.
Мэддокс шагнул ближе, его рука скользнула к моей шее и притянула меня к хозяину. Его губы коснулись моего лба — поцелуй собственника, полный защиты, грубой нежности. Это было обещание... обещание мести.
***
Мэддокс не отходил от своего близнеца ни на шаг. Он спал на диванчике в той больничной палате, который едва ли был вполовину меньше его, и, казалось, готов был остаться там навсегда. Его лицо было бледным, а глаза — тусклыми, но в них все еще пряталась искра, когда он смотрел на Никса. Он ел там же, не желая покидать его, словно каждая секунда вдали от брата была пыткой. Будь его воля, и в туалет он ходил бы там же, но Чейзу и Анастасио удавалось порой выгонять его в душ или коридор, вызывая у него рычание недовольства, как у раненого зверя.
Каждый раз, когда Мэддокс покидал палату, я чувствовала, как в воздухе нарастает напряжение. Он оставлял после себя ощущение пустоты, и даже медленный звук капель капающей воды из крана казался громким в тишине. Я понимала, что его привязанность к брату была не только проявлением любви, но и страхом потерять его. Это была их особая связь, которая теперь подвергалась испытанию.
Это была частная больница Джулии — убежище для их солдат, где смерть и боль были обыденностью, и мы находились в отдельной V.I.P. зоне, доступной только членам семьи Массерия. Здесь были все удобства и даже отдельные палаты для беспокойных родственников, где можно было рухнуть от усталости, но даже это не приносило облегчения.
Мое сердце разрывалось каждый раз, когда Джул в белом халате, с парочкой врачей за спиной, входила к Фениксу. Медсестры перебинтовывали его, и каждый раз, когда бинты пропитывались кровью, я чувствовала вкус металла во рту. Он не приходил в сознание ни разу с того момента, как его привезли два дня назад — лежал, как сломанная кукла, замотанный в белые ткани, и эта неподвижность жгла меня изнутри, как яд.