Я знал все истории, перечитывал отчеты до тошноты — холодные факты на бумаге, что резали глубже ножа. Но принять? Нет. Где-то внутри, в самой темной глубине, эхо повторялось: "Если бы не ты...”.
Каждый раз, глядя в зеркало, я видел не человека — призрака. Бледного, пустоглазого фантома, что бродит по жизни, не оставляя следов, не имея права на чертово счастье. Я пытался заполнить эту пустоту всем, что под руку попадалось — алкоголь, наркотики, мимолетные связи. Но все это лишь усугубляло чувство безысходности.
— Прости, за это, но не могла бы ты еще побыть тут, по крайней мере, пока он не отпустит тебя?
Этот голос...
— Конечно, доктор Массерия.
Апельсинка?
Мне с трудом удалось разлепить глаза, чтобы встретиться с большими жадеитовыми, так любимыми мною глазами и робкой детской улыбкой. Маленькая рыженькая Джиселла сидела на стуле передо мной, ее нежная ладонь в моей хватке — я сжимал ее бесщадно, как утопающий спасательный круг, не в силах отпустить. Мое сердце пропустило удар, а потом забилось дико, отчаянно, эхом отдаваясь в висках.
Этот сон...
Я смотрел на нее, и в этот момент все вокруг потеряло свою значимость. Вокруг нас размывались контуры реальности, как будто мир сжался до размеров этой крошечной комнаты, где только мы вдвоем. Она была как солнечный луч, пробивающийся сквозь грозовые облака, ее присутствие наполняло меня теплом, словно я вновь обрел надежду в этой чертовой бездне
— Привет, — тихо отозвалась она, и я не смог сдержать слез — они хлынули, жгучие, как кислота, от этой детской беззаботности, от ее чистоты и непорочности, открытости и банальной жизнерадостности. Джи была маленькой девочкой, еще не познавшей боли и страдания, только встретившей нас — нас, кто принесет ей столько теней.
— Ты не должна быть здесь, — прошептал я, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Это не место для тебя.
— Но я хочу быть с тобой, — ответила она, и в её голосе звучала такая искренность, что мне стало легче дышать, словно она выкачала яд из моих вен. Она не понимала, что я был не тем, кто заслуживает её любви. Я сломанный, потерянный, тонущий в своем ничтожестве, и не мог позволить ей стать частью этого хаоса — моего ада, где наркотики и призраки прошлого жрали меня заживо.
Я сжал её руку крепче, ощущая её мягкость кожи, ее тепло, что просачивалось в мою холодную душу. Воспоминания о том, как она смеялась, как её волосы светились на солнце, словно огненные языки, заполнили мою голову. Я вспомнил, как мы бегали по парку, собирали цветы и мечтали о будущем, полном чудес. Но теперь это было лишь тенью, призраком, который не отпускал меня.
— Джиселла, — произнес я, и в моем голосе звучала тоска. — Я не могу позволить тебе оставаться здесь. Ты не должна страдать из-за меня.
Она наклонила голову, и её глаза стали еще больше, полные непонимания и заботы. Я видел, как её маленькое сердечко бьется в такт моему, и это было одновременно приятно и мучительно. Я не хотел, чтобы она видела меня таким, каким я был в реальности — потерянным и подавленным.
— Я не боюсь, — сказала она, и её уверенность была как щит, защищающий меня от самого себя. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Ты не один.
И черт, это была моя Джи...
Яркий свет пронзает все мое сознание, заставляя жмуриться и стонать под женское бормотание где-то рядом. Мне приходиться очень долго моргать, чтобы наконец открыть глаза и сфокусироваться на светлом потолке. Черт, почему я всегда просыпаюсь в таких местах?
Все мое тело жутко болело — каждая мышца, каждый нерв кричал от агонии, и я не мог толком пошевелиться, словно меня приковали к этой койке невидимыми цепями.
— Никс, — слезливо выдохнула самая прекрасная девушка на свете, сильно сжав мою ладонь.
Больно, но я заслужил.
Мне пришлось собрать все силы, чтобы повернуть голову к ней и наконец увидеть бледное от недосыпа лицо. Её глаза, когда-то яркие и полные жизни, теперь выглядели усталыми и потемневшими, как будто на её маленькие плечи легли тяжёлые бремена, которые она не должна была нести. Я чувствовал, как в груди поднимается волна боли, когда осознал, что она недоедала нормально. Наверное, в столовой некому было приносить ей еду, а по ночам Мэддокс не укладывал её спать, как делал это я.
Я вспомнил, как мы сидели вместе за столом, смеясь и делясь историями, пока я старался сделать её мир ярче. Теперь же она выглядела такой уязвимой, и мне было страшно за неё. Быть может, с ней никто не гулял на улице, и она не получала достаточно витамина D? Я представлял, как она сидит одна в своей комнате, глядя в окно, мечтая о том, чтобы кто-то пришел и забрал ее на свежий воздух.
Но больше всего меня терзала мысль, что, возможно, после всего она продолжала волноваться за меня. Ее забота о моем состоянии была как бальзам на мои раны, но в то же время — тяжелым бременем, что давило на грудь. Как могла она оставаться такой доброй, такой преданной, когда сама нуждалась в поддержке? Ее слезы, капающие на мою ладонь, жгли кожу, и я ненавидел себя за это.