Я не хотел, чтобы она страдала из-за меня...
Я хотел открыть рот и сказать, как сильно был неправ, как мне жаль — каждая секунда без нее была адом. Хотел молить о прощении, пообещать всегда быть подле нее, но из моего рта вырвалось только кряхтение и сопение — слова застряли в горле, как невидимая преграда, душная, удушающая.
Черт, я не мог говорить... Словно мне... отрезали... язык...
Странное чувство поселилось во мне — холодный ужас, ползущий по венам, — и я стал оглядывать комнату. Больничная палата, а я весь забинтованный и привязанный к аппаратам. Бледный свет ламп освещал стерильные стены, и звук монотонной пульсации мониторов усиливал тревогу, что сжимала сердце. В другом углу на каком-то мелком диване валялся Мэдс. Он спал. И я отсюда мог видеть его уставший вид, как будто он не спал уже несколько дней.
Что вообще случилось?
Я пытался вспомнить, но в голове был только туман. Обрывки воспоминаний, которые не складывались в целую картину. Я помнил крики, боль, и затем — темноту.
Почему я все еще жив?
Это мое наказание?
Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Бинты сжимали меня, как оковы, и я вновь ощутил себя беспомощным.
Джиселла, сидя рядом, вдруг нажала на кнопку возле поручня моей койки — ее пальцы дрожали, но движение было решительным. Я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение, сердце замерло в ожидании. Через пару секунд в палату влетела девушка в белом халате — шаги резкие, уверенные, как у той, кто привык к хаосу. Мне не сразу бросился в глаза красный бейджик на ее груди: медицинский работник особого отдела, где обслуживались только Массерия.
Черт...
— Он пришел в себя, — рвано отозвалась Джиселла, ее голос дрожал, полный слез. — Сообщите, пожалуйста, Доктору Массерия, и вколите ему седативные, будьте добры.
Что?
Мои глаза расширились от ужаса, когда я посмотрел на Джиселлу — девушку, что была для меня всем миром, моим спасением и проклятием. Но она лишь слабо улыбнулась, наблюдая, как медсестра обходит меня и набирает лекарство в шприц. Я видел вину и извинения в ее взгляде, в слабых поглаживаниях моей руки — нежных, как прикосновение перышка, — и это вызвало во мне панику, дикую, всепоглощающую.
Нет... Нет... Нет!
Что ты делаешь? Ты же не прощаешься?
Мэдс! Мэддокс! Брат! Проснись, черт тебя дери!
— Тише, — шепнула Джиселла, обхватывая мое лицо ладонями — теплыми, дрожащими. Но я не чувствовал ее прикосновений сквозь бинты, и это добавило в мое сердце еще больше тревоги.
Что с моим лицом?
— Никто не должен узнать, что я была здесь, — произнесла она, ее голос дрогнул, и она взглянула на моего близнеца, который все еще спал, не ведая. — Он не отпустит меня туда, куда я собираюсь, — ее лицо озарилось грустной улыбкой, но в ней я увидел решимость — стальную, что совершенно меня не радовала, а пугала до чертиков.
Куда ты собираешься? Почему ты идёшь одна, без него? Возьми его с собой! Он защитит тебя — разорвет любого, кто посмеет приблизиться. Он может. Я знаю. Ты знаешь. Просто разбуди его — тряхни за плечо, крикни! Он увидит, что я в порядке, и пойдет с тобой.
“Джиселла...“ — хотел я прошептать, но слова застряли, как ком в горле, не в силах вырваться из беспокойного сердца.
Мои силы медленно гасли — медсестра подсоединила шприц к капельнице и ввела весь раствор седативного, яд растекался по венам, туманя разум. Я ощущал, как ненависть к этим препаратам разжигает во мне ярость — как же я ненавидел эту химию, что забирала контроль, оставляя беспомощным, как в те ночи забвения.
— Это должна сделать только я, — Джиселла, и ее губы коснулись моих пересохших губ — теплый, нежный поцелуй, полный грусти и любви, что замедлил время, сделав миг вечностью. Я ощутил тепло ее дыхания, вкус слез на ее губах, и в этот момент мир сузился до нас двоих. — Я вас... люб...
Слова оборвались, но они эхом отозвались во мне — "люблю". Она не договорила, но я знал. Знал, и это рвало душу. Туман сомкнул веки, унося в темноту, но последняя мысль жгла: не уходи, Джилли. Не одна. Я не выдержу, если потеряю тебя...
***
Я приходил в сознание еще несколько раз, но мне всё не хватало сил, чтобы открыть глаза и как-то подать сигнал, что я их слышу, что я тут. Каждый раз, когда я пытался вырваться из этой вязкой бездны, она засасывала меня обратно, как трясина. Шепот проникал сквозь завесу седативных — тихий, мучительный, полный тревоги, — но я не мог ответить, не мог пошевелиться.