"Почему ты не можешь просто проснуться?" — кричал я в своей голове, ярость и отчаяние рвали душу на части. Я хотел вырваться из этого кошмара, разорвать цепи, что связывали меня с этим состоянием беспомощности, но тело предавало, оставляя меня пленником в собственной оболочке.
Джиселла ушла...
Она не могла уйти. Не могла бросить нас с Мэдсом — мы были едины, сплетены в этой темной паутине любви и владения. Она наша. Она принадлежит нам, а мы ей. Как мы вообще могли быть порознь после стольких лет?
Я чувствовал мокрую марлю на своем лице от пролитых слез. Черт, я плакал. Я не плакал с самого детства, с последнего своего подобного пребывания в больнице. Почему все было так идентично тому, как мы встретились с Джиселлой? Почему она прощалась здесь? В таком месте? Что за кольцевую композицию она тут устроила? У нас что здесь один из ее романов?
— Какого черта она там делает? — рычал Мэддокс где-то на периферии, его голос — низкий, грозный, как рык зверя, — и я подсознательно тянулся к нему, как к якорю в буре.
Брат...
Похоже он узнал об уходе Джиселлы и теперь злился на того, кто донес. Эта ярость разрывала меня изнутри, как будто кто-то сжимал сердце в кулаке. Я хотел бы рвать и метать всё вокруг, кричать, проклинать тех, кто позволил этому случиться. Но гребаные седативные устроены так, что у меня не работают чувства. Я был как зомби, безвольный, беззащитный, не в состоянии выразить ни гнев, ни печаль.
— Придурок, — раздраженно бормотала девушка рядом со мной, и я повернул голову — медленно, с усилием — к брюнетке с голубыми глазами. Они покраснели от слез, губы сегодня без помады, искусаны в кровь.
Ее голос ударил в живот, поднимая волны эмоций, что я так долго подавлял. Я видел, как она сжимает кулаки, как будто пытается удержать ярость и печаль внутри, не дать им вырваться. В ее взгляде — такая глубина боли, что мне стало невыносимо, как будто ее слезы жгли мою кожу.
Байкал...
Так частенько ее называл Ник в те редкие моменты, когда имел глупость делиться этим со мной — интимным, скрытым. Но я действительно понимал, откуда шло это прозвище: цвет ее глаз, напоминающий замерзшие воды озера в Сибири, — завораживающий и пугающий одновременно. Они могли быть холодными, недоступными, как ледяная корка, но в глубине пряталась такая бездна, что можно было утонуть навсегда. Как странно, что всегда избегающая Николаса Валери внезапно оказалась в нашей больнице, в моей палате.
— Наркотики?! — внезапно повысила она голос, уставившись в мои глаза. — Серьезно, Феникс Массерия?
Вэл имела право злиться, как и любой здравомыслящий человек, беспокоящийся обо мне. Я только мог молча принимать ее чувства, потому что это было проявлением заботы, глубокой, искренней. Сейчас я это понимал — почти на трезвую голову, без тумана химии, что обычно заглушала все.
— Ты знаешь, что случилось с твоей матерью? — продолжала она, но в этот момент неизвестно откуда взявшийся Мэддокс и Николас отгородили меня от эмоциональной вспышки Валери. Я все равно слышал ее слова, они проникали сквозь, жгли. — Ты знаешь, что моя лучшая подруга рисковала жизнью, вытаскивая твоего близнеца из-под осколков? Чуть не умерла, пока твоя мать под наркотиками хотела вас убить? — ее голос дрожал от ярости и боли, слезы текли по щекам. Я видел, как Николас обхватил ее талию — крепко, собственнически, — и тащил к выходу, подняв над землей. Для него она была невесомой, но то, как сильно она брыкалась, заставляло его медлить, — Почему она сейчас опять рискует своей жизнью, чтобы спасти тебя? Почему Массерия заставляют бедную девушку рисковать своей жизнью?
Из ее глаз лились слезы, и я чувствовал, как каждое слово проникает в меня, как острый нож. Голос срывался, но она продолжала. Продолжала выплескивать на меня свою боль и обиду. Я заслужил. Кардиомонитор пищал так часто, в такт моему сердцу, и все знали, её слова задели меня за живое.
Так мне и надо...
Когда дверь за ними закрылась, я видел через меленькое окошко, как Валери рыдала в объятиях Николаса — ее тело обмякло, лицо зарылось в его грудь, руки вцепились в рубашку. Мне было плохо — тошно, душно от вины. Моей лучшей подруге было настолько паршиво, что она лила слезы, уткнувшись в грудь человека, от которого всегда бежала, как от огня.
Медсестра подала мне стакан воды, и это дало новый свежий глоток моим голосовым связкам. Она тут же скрылась за дверьми, оставляя нас с братом наедине.